Взгляд четырех поколений. К 130-летию Осипа Мандельштама

Зеленая лампа / Круглый стол
Авторская рубрика Афанасия Мамедова

15 января 2021 года по новому стилю или 3 января по старому (— Я рожден в ночь с второго на третье/Января в девяносто одном/Ненадежном году — и столетья/ Окружают меня огнем) исполняется 130 лет со Дня рождения одного из самых крупных и, пожалуй, самых загадочных поэтов XX века с трагической судьбой…

В мае 1938 года советские власти арестовали Осипа Эмильевича Мандельштама во второй раз, обвинили в контрреволюционной деятельности, осудили на пять лет исправительно-трудового лагеря и этапировали на Дальний Восток. Изнуренный холодом и голодом, Мандельштам скончался в пересыльном лагере 27 декабря 1938 года, его могила до сих пор не найдена.

Он прожил всего 47 лет. Три поэтических сборника, половина прозы, разбросанные в периодике небольшие тексты разного свойства — вот, пожалуй, и все, что дошло до нас. И вряд ли бы мы узнали об Осипе Эмильевиче больше, чем рассказали о нем Георгий Иванов в «Петербургских зимах» или Анна Ахматова в «Листках из дневника», если бы не его супруга Надежда Яковлевна в буквальном смысле совершившая подвиг. Она не только сохранила в памяти и донесла до потомков поэтическое и прозаическое наследие мужа, написала несколько книг воспоминаний. За 43 года жизни без него она создала мир Мандельштама, вывела его в бесконечность, победив тем самым еще и вечную с ним разлуку.



Каков он, мир Мандельштама? Кто придумал и соткал образ поэта-недотепы, с которым годами ассоциировался его образ? Что заставило поэта пойти на открытое столкновение с властью, лично с горцем? Почему у Мандельштама нет поэм, и почему не сложились его взаимоотношения с кинематографом? На эти и другие вопросы мы попросили ответить представителей четырех поколений читателей и исследователей творчества Мандельштама: врача-психиатра, историка литературы и душеприказчика Надежды Яковлевны Мандельштам Юрия Фрейдина; историка литературы, заведующего Лабораторией мандельштамоведения РГГУ, профессора Леонида Кациса; независимого исследователя творчества Мандельштама, в 1999 году защитившего в Амстердамском университете докторскую диссертацию на тему «Поэтика Осипа Мандельштама: Метатекстуальный аспект», Сергея Шиндина; поэта, филолога, литературного критика Данилу Давыдова.

«„Лучше издайте Осины стишки“, — сказала бы она»

Афанасий Мамедов Юрий Львович, сформулированная вами в нашей телефонной беседе задача — спасти от забвения и искажений, сохранить и передать максимально точно мир Мандельштама — не под силу одному человеку, каким бы даром человек этот ни обладал. Надежду Яковлевну Мандельштам окружало несколько поколений, возможно, лучших людей второй половины ХХ века. Они десятилетиями были продолжателями того импульса, той идеи, которые достались им от Надежды Яковлевны сорок лет назад. К сожалению, многие из этих людей уже покинули сей мир, став символом отпущенного им времени. Скажите, пожалуйста, насколько их служение Мандельштаму соответствовало интенциям Надежды Яковлевны, ее волевому посылу? И «кто же будет продолжать за них»?

Юрий Фрейдин Вам очень удачно вспомнилась строка «Кто же будет продолжать за них?». Это финальная строчка стихотворения, начинающегося:

Не мучнистой бабочкой белой
В землю я заемный прах верну —
Я хочу, чтоб мыслящее тело
Превратилось в улицу, в страну —
Позвоночное, обугленное тело,
Осознавшее свою длину.

Стихотворение написано в Воронеже в начале лета 1936 года. Оно завершает «Первую воронежскую тетрадь». У этого стихотворения было домашнее название: «Похороны летчиков». Мы ведем наш разговор в конце декабря печально коронованного 2020 года. 27 декабря исполнилось 82 года со дня гибели Осипа Эмильевича Мандельштама (в пересыльном лагере «Вторая речка» под Владивостоком). 29 декабря исполняется 40 лет со дня смерти Надежды Яковлевны Мандельштам. А в январе мы традиционно отмечаем 130-й день рождения поэта:

Напрягаются кровью аорты,
И звучит по рядам шепотком:
— Я рожден в девяносто четвертом,
Я рожден в девяносто втором

И, в кулак зажимая истертый
Год рожденья с гурьбой и гуртом
Я шепчу обескровленным ртом:
— Я рожден в ночь с второго на третье
Января в девяносто одном.
Ненадежном году, и столетья
Окружают меня огнем.

Так в стихах, написанных в воронежской ссылке весной 1937 года, Мандельштам обозначил свой день рождения. Естественно, «по старому стилю». Эту концовку «Стихов о неизвестном солдате» помнят, наверное, все читатели стихов Мандельштма. Но был вариант, когда за ней шло еще одно двенадцатистишие:

Но окончилась та перекличка
И пропала, как весть без вестей,
И по выбору совести личной
По указу великих смертей.
Я — дичок испугавшийся света,
Становлюсь рядовым той страны,
У которой попросят совета
Все кто жить и воскреснуть должны.
И союза ее гражданином
Становлюсь на призыв и учет,
И вселенной ее семьянином
Всяк живущий меня назовет…

От такого сложного, оптимистичного и в то же время эсхатологического финала автор в итоге отказался. Однако мы знаем о его поисках и колебаниях, знаем о других его стихах 30-х годов, и о прозе того же периода, и о письмах, и о перипетиях его нелегкой судьбы. Знаем благодаря его подруге и вдове, Надежде Яковлевне Мандельштам, благодаря ее полувековой заботе о сохранении литературного наследия поэта, благодаря удивительному таланту, с каким написаны ее собственные воспоминания. Вот уже более полувека мы не устаем перечитывать их и цитировать, когда речь идет об Осипе Мандельштаме.



АМ Как и когда «открыли» заново Мандельштама?

ЮФ Шестьдесят пять лет тому назад Глеб Струве и Борис Филиппов издали в Вашингтоне однотомник стихов и прозы Мандельштама, все, что сумели найти, почти все произведения, опубликованные при жизни поэта, с 1908 по 1932 год, пока его еще издавали на родине. Там не было «Стихов о русской поэзии», «Четвертой прозы», «Разговора о Данте», не было «Воронежских тетрадей». Они сделали это сами, без какой бы то ни было помощи из Москвы или Ленинграда и, конечно, без участия Надежды Яковлевны. Она в это время выходила на пенсию, обосновывалась в Тарусе, приводила в порядок чудом сохраненные ею бумаги мужа, хлопотала о его реабилитации, создавала Комиссию по литературному наследию и прикидывала шансы на издание этого наследия. Быстро поняв, что реабилитация не будет полной (до полной реабилитации она не дожила), что издание не будет быстрым, Надежда Яковлевна решила не дожидаться милостей от начальства. В результате к концу 50-х годов в самиздате стал циркулировать «Университетский список» — машинопись стихотворений Мандельштама 30-х годов. А Надежда Яковлевна начала писать «Воспоминания». В 1962 году Глеб Струве и Борис Филиппов выпустили в Нью-Йорке первый том «Собрания Сочинений Осипа Мандельштама в двух томах» — стихотворения.

И там уже были и стихи на смерть Андрея Белого, и «Стихи о русской поэзии», и «Воронежские тетради». Конечно, в одиночку Надежда Яковлевна сделать этого не могла. Ей помогало много разных людей, близких и далеких, безвестных, как уличный сапожник в Ташкенте, и знаменитых, как Анна Андреевна Ахматова, родных, как брат Женя и посторонних, как тетя Поля Степина, тарусская домохозяйка… Перечислять пришлось бы долго, да и не всех мы знаем: ведь с Глебом Струве, например, Надежда Яковлевна не была знакома и не состояла в переписке. Однако в 1966 года он и Филиппов уже выпустили в Нью-Йорке второй том «Собрания Сочинений Осипа Мандельштама в двух томах» — прозу, и там уже был и «Разговор о Данте», и «Четвертая проза». А ведь «Четвертая проза» до конца 50-х не только не издавалась, но и не давалась никому даже для чтения, не говоря уж о переписывании или перепечатке. При жизни Осипа Эмильевича Надежда Яковлевна, по его просьбе, для немногих друзей иногда читала «Четвертую прозу» наизусть. Боясь держать при себе в постоянных разъездах по местам преподавательской службы произведения мужа, она заучивала их — и стихи, и прозу — до тех пор, пока все не издали Струве и Филиппов, освободив ее тем самым от такого, чисто отечественного способа хранения неподцензурной литературы.



АМ О чем Надежда Яковлевна, по вашему мнению, хотела написать в своих воспоминаниях?

ЮФ Две книги Надежды Яковлевны Мандельштам написаны в жанре, не укладывающемся в привычные рамки мемуаров. Их сравнивали с обличительным «Житием протопопа Аввакума», написанным им самим. Это какая-то новая проза — гражданская, протестная — для нее пока нет подходящего названия. Иосиф Бродский считал, что книги Надежды Яковлевны продолжают в прозе поэзию близких ей людей — акмеистов Ахматовой и Мандельштама.
Уже сорок лет эти книги привлекают внимание разных поколений читателей.

«Воспоминания», ходившие в самиздате с середины 60-х годов, были опубликованы нью-йоркским издательством им. Чехова в 1970-ом году, по авторской машинописи, с риском вывезенной из Москвы американским славистом Кларенсом Брауном в 1966-ом году.

«Мое завещание», написанное в декабре 1966-го, она отослала на Запад вслед за первой книгой. Его опубликовали в «Вестнике русского студенческого христианского движения» в 1971-ом году, а потом и отдельной брошюрой. Как обнаружилось позднее, в авторизованной машинописи «Воспоминаний» 1968-го года оно помещено в конце, как последняя глава; однако на экземплярах уже изданной книги Надежды Яковлевны никогда не восстанавливала эту композицию.

«Вторую книгу» напечатала «ИМКА-Пресс» в 1972-ом. Ее рукопись была закончена к 1970-му — Надежда Яковлевна доверила мне составить оглавление, оно там довольно сложное, и зарубежным издателям не сразу удалось воспроизвести его.

Обе книги были переведены на основные европейские языки и вызвали живой сочувственный отклик за рубежом. Надежде Яковлевне даже присудили какую-то литературную премию. Она радовалась небольшим гонорарам, привозимым ей зарубежными поклонниками русской литературы в виде чеков «Внешпосылторга» (не дай Бог связываться с валютой! — за это тогда давали большие сроки), и тратила их, как известно, в основном, на подарки старым и новым друзьям — очень любила делать подарки и передаривать все, что дарили ей, — отчасти по природной щедрости и дружелюбию, а отчасти, быть может, в память своих с Осипом Эмильевичем последних лет, когда она была его «нищенкой-подругой», и они жили буквально на милосердные даяния своих родных, друзей и просто добрых людей.

Но больше всего была рада, что там, на Западе, стали больше переводить и издавать Мандельштама, изучать его творчество. И с достаточным основанием связывала это с успехом своих книг, зная, что между ее произведениями и его творчеством никогда не возникнут отношения «конкуренции», как, например, между поэзией Гумилева и Ахматовой. Как пишет Надежда Яковлевна, Анна Андреевна нередко вспоминала о судьбе поэтов-супругов Браунингов: при жизни большей известностью пользовалась Элизабет, а после их смерти — Роберт, а про нее почти забыли.



АМ Насколько рискованным было решение переправить книги для издания за рубеж?

ЮФ Решившись отдать книги для зарубежных изданий, часто принимая в доме иностранцев — студентов, журналистов, аспирантов, просто своих читателей или поклонников поэзии Мандельштама, Надежда Яковлевна все время помнила, что «начальство бдит», и в любой момент ее могут «не погладить по головке». Разве что «не станут связываться с больной старухой», но это уж как придется.

И оказалась права: ей прислали однажды прокурорскую повестку, а потом и арестовали, но, к счастью, уже после смерти и не надолго. Накануне нового 1981-го года в ее однокомнатную квартирку в Черемушках, где друзья в скорби собрались над ее гробом, явились милиционеры, и гэбэшники и насильно увезли ее в морг. Хорошо еще, что потом дали достойно отпеть и похоронить, а не бросили в безымянную могилу, как за сорок два года до того в лагере на «Второй речке» под Владивостоком тело ее мужа, поэта Осипа Мандельштама.

Упоминаю об этом, потому что сейчас уже за книги не арестовывают и не убивают, и трудно представить, что еще совсем недавно все обстояло совсем иначе. Не знаю, фигурировали ли книги Надежды Яковлевны в обвинительных приговорах на процессах инакомыслящих в 60-х — 80-х годах, но точно знаю, что их непременно изымали при обысках, равно как и зарубежные издания самого Мандельштама, и номера «Воздушных путей» или «Вестника русского христианского движения», где печатались стихи Осипа Мандельштама, прежде чем войти в собрание его сочинений под редакцией Струве и Филиппова.

АМ Она успела записать все, что хотела?

ЮФ Надежда Яковлевна не раз говорила, что собирается написать третью книгу. Обретя после десятилетий молчания голос и живую аудиторию, она многое ощущала недоговоренным — ей еще было что сказать.

В стремлении «доформулировать» реплики своего внутреннего диалога с пушкиноведческими работами Ахматовой и статьями Мандельштама, которые когда-то Надежда Яковлевна заучила наизусть, а теперь могла позволить себе забыть и перечитывать по зарубежному изданию, она написала «Моцарта и Сальери». Она пробовала новый для себя жанр, без гражданского протеста, накала и снижения, — только размышления о поэтическом труде двух великих поэтов («Я была свидетельницей поэзии…»). Может быть, это эссе со временем могло стать большим разделом «Третьей книги».

А еще там должны были быть короткие главы. Она хотела «отругнуться» — дать ответ своим критикам — но Каверину уже ответил Струве, а сердитые заметки Лидии Чуковской тогда не были обнародованы, хотя кто-то говорил Надежде Яковлевне, что они существуют. Собиралась спорить с Харджиевым по поводу подготовленного им издания стихов Мандельштама.

Своих зарубежных гостей всегда просила привозить ей экземпляры американского издания Осипа Мандельштама, ее собственных книг — она их тут же раздавала друзьям. А также экземпляры книжки стихотворений, наконец-то изданной в «Библиотеке поэта» в 1973-м году, — их можно было купить в «Березке», куда книги исправно поставляли, допечатывая тираж в 1975 и 1977 годах (стране нужна была валюта!). На прикроватном столике у Надежды Яковлевны всегда лежали все эти издания. Она их постоянно перечитывала, делала заметки на полях — в своих книгах раскрывала инициалы, иногда кратко бранила кого-нибудь. А в томах «американки» и в томике «Библиотеки поэта» исправляла по памяти то, что казалось ей неверным, спорила с комментаторами и редакторами. Особенно сильно доставалось Харджиеву. Потом книжка с пометками отдавалась кому-нибудь из молодых друзей, а Надежда Яковлевна принималась за чистый экземпляр.



АМ Как сложилась судьба архива Осипа Эмильевича? Работала ли с ним Надежда Яковлевна, или все пометки делала по памяти?

ЮФ Архив в ту пору находился у Ирины Михайловны Семенко, которая работала с ним, читая черновики и варианты, датируя списки разных лет. В начале 70-х Надежда Яковлевна написала комментарий к стихам, иногда к каждому стихотворению отдельно, иногда — к группе стихов. Давая мне экземпляр, она попросила никому не показывать и сказала, что не станет печатать при жизни: «Это для будущих мандельштамоведов». А позже велела вырезать все стихотворения, объяснив, что на этот раз не сверяла и не собирается больше сверять их с рукописями, а потому не уверена ни в самих текстах, ни в точности датировок, ни, главное, в порядке стихов — это она считала очень важным. «Ведь и так понятно, где о каких стихотворениях идет речь… Захотят — разберутся». Комментарий она не собиралась включать в «Третью книгу».

Надежда Яковлевна не раз говорила, что хочет написать в ней о расстреле царской семьи — ее буквально приводила в бешенство бессудность расправы, ее таинственность, но больше всего — убийство детей. А еще (думаю, она никогда не забывала, что Анна Андреевна называла ее «мастером снижения») собиралась написать об институтских сортирах, кошмарных общественных туалетах в общежитиях тех вузов, где ей пришлось преподавать, двадцать с лишним лет скитаясь из Ашхабада в Ульяновск, Читу, Чебоксары, Псков…

В последние годы все больше жаловалась на усталость, все реже выходила из дома. И все же написала несколько глав к своей «Третьей книге» — «Отец», «Семья», «Девочки и мальчик» (маленькая главка о царской семье)… Иногда писала что-нибудь, если попросят — «на заказ». Заметку о грузинских стихах Мандельштама, написанных им в разные годы. Письмо к администрации Принстонского университета (там преподавал профессор Кларенс Браун, надолго принявший на себя определенную ответственность за архив Мандельштама) — нужно было как-то узаконить передачу архива, чтобы его ни в коем случае нельзя было вернуть в Россию. Надежда Яковлевна была глубоко убеждена, что если уж убили поэта, то и рукописи его не оставят в покое — отнимут и уничтожат. Она беспокоилась даже когда архив, уже уйдя из Москвы, некоторое время находился в Париже и с ним работал Никита Алексеевич Струве.



Несмотря на нежную заочную любовь к Никите Алексеевичу и его «Вестнику», она боялась, что в прогрессивной Франции к власти придут коммунисты и вернут архив в Россию, а тут его просто сожгут. Да и советским танкам не так далеко до Атлантики. К сожалению, кое-что из ее мрачных предвидений тогда оправдалось, хотя и не в таком кошмарном виде. Во всяком случае, во Франции коммунисты к власти пока не пришли. Бог даст, и не придут.

Через полгода после смерти Надежды Яковлевны, разбирая (по праву и обязанности одного из официальных наследников и неофициального — такая роль официально у нас давно упразднена — но опять же ею назначенного и всеми признанного душеприказчика) бумаги в ящиках комода-секретера, ведь письменного стола не было в помине, я обнаружил многостраничную машинопись без заглавия, явно соотносимую по времени с кончиной Анны Андреевны. Такой расширенный некролог. Многое в нем перекликалось с главами «Второй книги». Вспомнилось брошенное вскользь замечание нашей общей с Надеждой Яковлевной приятельницы, из которого следовало, что «Вторая книга» сперва задумывалась и писалась совсем не так, как это стало в окончательном тексте. Видимо, Надежда Яковлевна оставила среди своих бумаг отброшенный первый вариант ее начала, хотя, в принципе, решительно избавлялась от всего лишнего. В частности, почти не хранила писем, которые получала. Кроме, конечно, писем Осипа Мандельштама. Но и их, отдавая для публикации в 3-м томе «американки», она последовательно освобождала от лишних «нежностей»: «Это — пусть печатают, когда меня не будет».

Вот тогда, летом 1981-го года, стал смутно вырисовываться возможный план посмертной «Третьей книги»: набросок об Ахматовой, «Моцарт и Сальери», комментарий к стихам О.М. 30-х годов.

Так что года полтора спустя, когда до нас добрался выпущенный в 1982-ом году нью-йоркским издательством «Серебряный век» сборник «„Мое завещание“ и другие эссе» — это показалось естественным исполнением замысла о «Третьей книге». В сборник вошло «Мое завещание», «Моцарт и Сальери», послесловие Надежды Яковлевны к ереванской публикации «Путешествия в Армению», заметка о стихах про Грузию, заметка к публикации стихов Осипа Мандельштама для детей, несколько писем и фотографий. Составитель книги — Григорий Поляк — предпослал ей мемуарный некролог, написанный Иосифом Бродским по-английски в 1981-ом году и позже включенный в сборник «Меньше, чем единица».



АМ И как эта «третья книга» увидела свет?

ЮФ Пять лет спустя Никита Струве выпустил в Париже расширенный вариант под очень удачным заголовком: «Книга третья». Он соответствовал тому, что был задуман самой Надеждой Яковлевной, и в то же время не повторял его буквально. Струве пополнил состав комментарием к стихотворениям Мандельштама 30-х годов, главами о судьбе архива поэта и истории разрыва отношений с Н. И. Харджиевым, не включенными во «Вторую книгу», очерками Надежды Яковлевны, написанными для первого альманаха «Тарусские страницы» (под псевдонимом Н.Яковлева!), письмом к администрации Принстонского университета и еще несколькими письмами. Из них особый интерес представляют три письма второй половины 50-х годов к А. Суркову, в ту пору одному из руководителей Союза советских писателей. Меня порадовало, что напечатан комментарий к стихам 30-х годов — ведь к тому времени я уже был полностью лишен своего мандельштамовского архива: его изъяли прокуратура и ГБ во время совместного обыска и возвращать, конечно, не собирались. Так до сих пор и не вернули; правда, по тем временам — 1983-й год — оставалось радоваться, что не изъяли тебя самого, а ведь могли бы. Вот и подтвердилась правота Надежды Яковлевны, не оставившей в России той «кучки листков», которые ей чудом удалось сохранить в самые скверные годы.

АМ Но не прошло и нескольких лет, как времена изменились неузнаваемо…

ЮФ После издания «Книги третьей» прошло совсем немного времени, и появилась возможность, о которой ни сама Надежда Яковлевна, да и никто из ее читателей не мог и мечтать — в России начали издавать ее произведения. Сначала в журналах, «с продолжением»: воронежские главы «Воспоминаний» — в воронежском «Подъеме»; полный текст «Воспоминаний», а затем и «Второй книги» — в журнале «Юность». Чуть, раньше, в самом начале 1987-го, был еще несостоявшийся замысел пустить «Воспоминания» Надежды Яковлевны в самом массовом и традиционном еженедельном журнале, в котором в 20-е годы печатался и сам Осип Мандельштам — в «Огоньке». Сотрудник тогдашнего либерального главреда, ныне почти забытого Коротича, предлагал мне пойти в ЦК к Яковлеву или Медведеву и добиваться разрешения. Конечно, я никуда не пошел. А уже с середины 1987-го надобность в разрешениях ЦК отпала навсегда. Правда, в 1988-ом главред издательства «Книга», собираясь выпускать первое отечественное издание «Воспоминаний», немного занервничал и попросил «рукопись» для ознакомления — раньше, работая в «Молодой гвардии», он не читал Надежды Яковлевны. Кажется, вместо него машинописный экземпляр книги — прямо по анекдоту про «Войну и мир»! — прочли его дети-студенты. Им понравилось. Тем и решилось дело. Там же, в первой книге было републиковано «Мое завещание» Надежды Яковлевны. А со «Второй книгой» было еще проще. Тут уже проявило инициативу издательство.

Так в 1989-м и 1990-м вышли многотиражные издания обеих книг, быстро исчезнувшие с полок книжных магазинов. Читающие люди начала 90-х годов прочли Надежду Яковлевну. Книги были переизданы в 1999-м году, к столетию со дня ее рождения.

Все, кроме «третьей».

Она разошлась по частям.

Набросок про Ахматову в 1989-ом году опубликовал в «Литучебе» Павел Маркович Нерлер — оказывается, Надежда Яковлевна в свое время отдала экземпляр машинописи Наташе Штемпель, а та подарила Павлу. Эта публикация тоже очень порадовала — иногда, действительно, «рукописи не горят», хотя чаще они прекрасно полыхают, и теряются, и пропадают, и крадутся, и изымаются… Все это мы прошли на собственном опыте.

Письмо к администрации Принстонского университета напечатала «Литгазета» в 1991-ом году, когда отмечалось столетие со дня рождения Мандельштама.

Эссе «Моцарт и Сальери» было републиковано в 1993-ом в журнале «Знамя» и переиздано десять лет спустя во втором сборнике «Тарусских страниц». Комментарий к стихам 30-х годов тоже переиздавался дважды: в 1990-ом году в воронежском сборнике «Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама» и в 1992-ом — в наиболее полном на тот момент однотомнике стихов и стихотворных переводов Осипа Мандельштама (без черновиков и вариантов).

Все это и решено теперь издать вместо так и не написанной Надеждой Яковлевной «Третьей книги».

Поскольку в ее состав вошло «официальное» письмо к администрации Принстонского университета по поводу мандельштамовского архива, переданного в свое время туда Надеждой Яковлевной, то встал вопрос, включать ли остальные письма Надежды Яковлевны, большей частью опубликованные. Их уже набралось довольно много: к Ахматовой, к Лидии Яковлевне Гинзбург, к Василисе Георгиевне Шкловской, к Марии Вениаминовне Юдиной, к Борису Сергеевичу Кузину (он так и не уничтожил их, несмотря на требования Надежды Яковлевны). Может быть, из них когда-нибудь составится отдельный том. Хотя, конечно, сама Надежда Яковлевна не хотела бы, чтоб их издавали, чтобы писали о ней, собирали конференции, издавали труды… «Лучше издайте Осины стишки», — сказала бы она.

Возможно, идя навстречу такому ее пожеланию, следовало бы переиздания книг Надежды Яковлевны сопровождать печатаньем стихотворений Осипа Эмильевича. Хотя бы тех, о которых она упоминает. Так поступил Александр Анатольевич Морозов, готовя тридцать с лишним лет назад первое отечественное издание «Воспоминаний». Может быть, так нужно сделать и теперь, сначала для цифровой версии, а там, если читателю понравится, то и для книжной. Может быть, так мы сможем попытаться «продолжать за них».



«Разговор об академичности собраний Мандельштама выглядит маниловщиной»


Афанасий Мамедов Что происходит сегодня в мандельштамоведении, на что бы вы обратили наше внимание в связи со 130-летием поэта?

Леонид Кацис Ваш вопрос воскресил в памяти начало моей статьи пятилетней давности в «Вопросах литературы», посвященной конференции к 100-летию Осипа Эмильевича, проходившей в Лондоне. Со времени той конференции — поворотного в истории мандельштамоведения события — прошло тогда четверть века. С ухода Иосифа Александровича Бродского — двадцать лет. А с ухода таких значимых в мандельштамоведении фигур, как Сергей Сергеевич Аверинцев и Михаил Леонович Гаспаров — десять… Я уж не говорю о датах в биографии Надежды Яковлевны, которые мы не должны пропустить… Сегодня к каждой из перечисленных дат следует прибавить еще пять лет…

АМ Глеба Петровича Струве и Никиты Алексеевича Струве тоже уже нет… и все это люди, составившие эпоху в мандельштамоведении…

ЛК И эта эпоха уже закончилась. Если вспомнить, что Осип Эмильевич начать писать еще до Первой мировой войны, то возникшая за это время академическая историзация с неизбежной мифологизацией новейшего образца, сопротивляющейся ей и связанной уже даже не с кругом Надежды Яковлевны Мандельштам, требует попытки хоть какого-то объективизированного прорыва к Осипу Мандельштаму уже через несколько уровней совершенно нового «культурного слоя».

АМ И в совершенно новой исторической ситуации. Кстати, академическое издание Мандельштама у нас уже появилось?..

ЛК Трудно говорить об академическом собрании, если именной указатель «Летописи» жизни и творчества поэта включает в себя в полтора раза меньше имен, чем само собрание. Это задача целого поколения или даже поколений, никак не связанных лично с поэтом и окружением его вдовы. У нас пока о многом непринято говорить — и по традиции, идущей от Надежды Яковлевны Мандельштам и ее оценок, и вследствие расхождений ее воспоминаниям с воспоминаниями Анны Ахматовой, не говоря уже о «Доме поэта» Лидии Чуковской или «Мемуарах» Эммы Герштейн.



АМ Вы, кстати, знакомы с украинским двухтомником Осипа Мандельштама?

ЛК Нет, но видел доску «Осiпу та Надii», открытую в Киеве. Достаточно взглянуть на главу «Не треба» из мемуаров Надежды Яковлевны, чтобы стало ясно: на памятной доске надпись должна быть вовсе не на державной мове! У Надежды Яковлевны есть очень непростые высказывания об украинской самостийности. А в ответ мы видим два издания украинской книги об очерках «Киев» Осипа Мандельштама, кстати, на русском, в которых осторожно избегаются проблемные моменты, включая «погромный пух», «пытку страхом», украинизацию и массу иных сложностей украино-еврейско-русского города, о которых мне уже пришлось писать в статье с эпиграфом из Надежды Яковлевны Мандельштам: «Не треба? Мандельштамовский Киев в современных исследованиях».

АМ Из «Летописи» странным образом выпадают только еврейские имена?

ЛК В очерке об отсутствующем в «Летописи жизни и творчества О. Э. Мандельштама» Соломоне Михоэлсе Мандельштам поддерживал борьбу киевских критиков против закрытия Еврейского камерного театра, игравшего в Москве на идише. Этот очерк вышел во время гастролей ГОСЕКТа в Ленинграде, где Осип Эмильевич сотрудничал с Политцензурой. Кстати, имя Мирона Борисовича Вольфсона, руководителя ленинградской Политцензуры, есть в Собрании сочинений поэта, в письмах, а в «Летописи» — нет! А еще в 1962 году один из пионеров мандельштамоведения Александр Анатольевич Морозов рассказал Надежде Яковлевне Мандельштам, что в очерке «Киев» имеются пропущенные слова и упоминание о театре «Габима», игравшем в Москве на древнееврейском языке.

АМ Купюры и неточности в «Летописи» (и не только) касаются каких-то документов, связанных с трагической жизнью поэта?

ЛК Конечно. Прежде всего, это касается следственных дел, которые сами по себе требуют непростого источниковедческого анализа, особенно, когда ответы Мандельштама на вопросы следователя оказываются далеки от исторической реальности. Заведомо неточные письменные ответы Мандельштама безо всяких заметок и поправок игнорируются, например, в решениях Особого совещания 1938 года, приговорившего поэта к его последнему сроку. А вот в самом решении этого совещания приводятся сведения о поступках Мандельштама, соответствующие исторической реальности. Такой разговор глухих настоятельно требует анализа.

АМ Если существуют такие проблемы с биографией Мандельштама, как тогда обстоят дела с текстологией его произведений, ведь архив Мандельштама Надежда Яковлевна передала в Принстон. Имеются ли рукописи поэта в российских архивах?

ЛК Это важный вопрос, особенно он касается «Воронежских тетрадей». В 1990—1991 гг. сначала я — на основе чисто аналитических методов, а затем, в 1995 году Михаил Леонович Гаспаров — на основе текстологического анализа архива Мандельштама в Принстоне — показали: при жизни поэта никаких «Воронежских тетрадей» не было. В 1991 году Иосиф Бродский, как следует из стенограммы Лондонской конференции, посвященной столетию Мандельштама, тоже выразил сомнение в существовании воронежских циклов и их «пчеломаток» (Надежда Яковлевна называла «матками» второй и третьей «Воронежских тетрадей» — «Оду» Сталину «Когда б я уголь взял для высшей похвалы…» и «Стихи о неизвестном солдате», а первая тетрадь оказывалась при таком подходе циклом «без матки»).

Гаспаров в 2001 году даже выпустил издание Мандельштама, в котором не было «Воронежских тетрадей», а стихи шли в хронологическом порядке. Но воз и ныне там: «Воронежские тетради» продолжают перепечатываться по традиции, идущей от Надежды Яковлевны. И хотя теперь Принстонский университет вывесил мандельштамовский архив в сети в огромном разрешении и в открытом доступе, его материалы используются только для иллюстрирования разного рода работ. А «Воронежские тетради», компоновавшиеся Надеждой Яковлевной вплоть до середины 1960-х годов (так считает даже автор «Летописи» и составитель трехтомного полного собрания сочинении О. Э. Мандельштама Александр Григорьевич Мец), продолжают свою независимую от Осипа Мандельштама жизнь в культуре.

Поэтому даже разговор об академичности любых собраний сочинений Мандельштама выглядит на этом фоне безнадежной маниловщиной. Другое дело, что сегодняшняя техника позволяет бесконечно множить электронные переиздания трехтомников, составленных А. Г. Мецем, внося в них любые изменения, кроме принципиальных. Однако такая «текстология» — не объективный и сухой академизм, а что-то ему лакримозно противоположное.

АМ Получается, что от своего начального этапа конца 50-х-60-х мандельштамоведение далеко не ушло?

ЛК Огорчительно, но, похоже, что так. Вспоминаю самый конец 1980-х гг., когда еще один выдающийся пионер мандельштамоведения Юрий Иосифович Левин показал мне открытку, написанную бисерным, аккуратным почерком Гаспарова. Тот приглашал всех известных ему мандельштамоведов незамедлительно собраться и издать академического Мандельштама, как самого изученного и не самого объемного поэта так называемого «серебряного века». Но очень скоро выяснилось, что больше чем о половине стихов Мандельштама нет ни одной научной работы. В вышедшей пять лет тому назад «Мандельштамовской энциклопедии» нет ни одной статьи ни об одном произведении Мандельштама.

Но у нас есть книга Максима Амелина и Олега Лекманова, где к каждому стихотворению Мандельштама даны списки наиболее авторитетных работ, порой радикально противостоящих друг другу, причем в ряде случаев это просто упоминание комментариев к отдельным строкам Мандельштама. В этой ситуации и текстологический, и культурно-исторический комментарий выльется в краткое изложение не сводимых позиций ученых чуть ли не за шестьдесят лет. Кому это нужно?

Тут, вспоминая Пастернака, придется говорить о неизбежном «втором рождении» академического мандельштамоведения. Ведь великий поэт его полностью заслуживает.

АМ Известно, что в 30-е годы Мандельштам в силу ряда обстоятельств свои стихи Надежде Яковлевне часто наговаривал, а она их записывала, отсюда и пошло в ее окружении частое упоминание «записывала с голоса». Не кажется ли тебе, что есть в этом что-то сакральное, что заведомо извиняет любые искажения памяти?

ЛК Основной корпус стихов Мандельштама, с которым работал Гаспаров, записан Надеждой Яковлевной с правкой поэта. Но дело не в этом. Как показал Гаспаров в своих лекциях сразу по возвращении из Принстона (я знаю о трех таких лекциях, на двух в РГГУ я был сам, про выступление в Литературном музее имею подробную информацию), Надежда Яковлевна в 50-х-60-х провела большую работу по перекомпоновке так называемого «ватиканского списка», то есть основного корпуса стихов мужа. Здесь не место говорить

14.01.2021 10:01, @Labirint.ru



⇧ Наверх