Владислав Толстов. «Это такой захватывающий коктейль». Интервью с переводчиком Дмитрием Шепелевым


В издательстве «Лайвбук» вышел культовый роман Ребекки Маккай «Мы умели верить», шедевр квир-литературы, удостоенный, в числе прочих наград, Пулицеровской премии. Это первое знакомство российского читателя с творчеством Маккай, одной из самых необычных современных писательниц. Русский перевод книги готовил Дмитрий Шепелев, который в прошлом году переводил для «Лайвбука» еще один «неизвестный шедевр» современной американской литературы — роман Джой Уильямс «Подменыш».


Владислав Толстов Дмитрий, как вообще возникла идея переводить роман Ребекки Маккай? Что вы знали о ее творчестве до того, как принялись за работу? Можно ли ее сравнить с Джой Уильямс, чей роман «Подменыш» вы переводили год назад?

Дмитрий Шепелев Идея, как водится, возникла внезапно. Издательство «Лайвбук» — это такой сплоченный коллектив, где каждый может предлагать что-то свое для общей пользы. Когда я перевел «Подменыша» (сразу скажу, что эти два романа очень разные — и по фабуле, и по стилю, и по авторскому голосу, единственное, что их сближает, это неприкаянность главных героев и их маргинальность) — так вот, после «Подменыша» главред «Лайвбука» Анна Бабяшкина предложила мне подкидывать в наш рабочий загашник разные интересные книги. Роман «The Great Believers» попался мне случайно на просторах интернета и сразу привлек внимание. Само название — слова Фицджеральда о «потерянном поколении» и несгибаемом оптимизме перед лицом смерти; дальше — тема злого рока, довлеющего над героями, вынужденными вести двойную жизнь; увлеченность главного героя искусством Века джаза; тема конфликта детей и родителей, сексуальных и духовных поисков; наконец, запретная любовь — все это такой захватывающий коктейль. Ребекка Маккай стала для меня открытием — я до этого о ней не знал, но теперь буду следить за ее творчеством.


ВТ В романе действие происходит в двух эпохах: в середине 80-х, когда главный герой Йель пытается собрать коллекцию для своей галереи, и в наши дни, когда Фиона отправляется в Париж спасать свою дочь Клер, попавшую в секту. Секты, арт-рынок, то, как герои реагируют на смерть близких от СПИДа, — все это, скажем так, реалии, далекие от нашей повседневной жизни. Насколько сложно было в них погружаться?

ДШ Честно, совсем не сложно. Секты и арт-рынок — эти темы давно меня интересуют, точнее, секты больше в молодости интересовали, а искусство со всеми его производными — это моя страсть пожизненная. Тема СПИДа мне известна, к счастью, только со стороны, но саму паранойю первой волны я помню вполне отчетливо — все эти плакаты в поликлиниках, передачи по радио, нагнетающие чувство обреченности.

ВТ А не возникали у вас какие-то переклички с прошлогодней «ковидной» пандемией, когда на заразившихся коронавирусом тоже смотрели как на зачумленных?

ДШ Да, трудно было этого не заметить. Люди просто помешались, словно за каждым углом, в каждом встречном притаилась смерть. И, как обычно, паника оказалась несоразмерна реальной опасности. Но, если в случае ковида все, в принципе, равны, то СПИД стал таким социальным стигматом, особенно в первые годы: это было не просто страшно, но и стыдно. На самом деле, такие ситуации раскрывают в людях собственно человеческое. Memento mori — это каждого касается, и не только при пандемии.

ВТ На что я еще обратил внимание при чтении романа — насколько точно там представлена эпоха 80-х: популярные, как сейчас скажут, мемы, песни, телешоу, какие-то мелкие бытовые подробности. Я помню те времена (конечно, не жил в США, но какие-то культурные архетипы узнаются моментально), вы в силу возраста их не застали. Часто ли вам приходилось обращаться за уточнениями во время работы над переводом, какие открытия для себя сделали?

ДШ Никакого специального вхождения в эпоху мне не требовалось — я все же топчу землю с весны 1981-го, да и вообще неплохо ориентируюсь в XX веке, особенно в американском искусстве и культуре. Даже подруга мне выговаривает, что я больше живу в прошлом, чем в настоящем: фильмы-нуар, джаз, все такое. А что касается «открытий», то они, в основном, связаны для меня с жизнью квир-сообщества. В частности, порадовала травестийная постановка «Гамлета», где все роли исполняли геи. Между прочим, незадолго до выхода «Мы умели верить» Анна Бабяшкина мне сообщила, что квир-сообщество обсуждает мой перевод на своем форуме! Нам приятен сам по себе такой интерес, но в числе прочего там сетовали, что переводчик «застрял в 90-х», раз использует слово «голубой». Я хочу сказать, что это полный нонсенс, поскольку основное действие романа происходит как раз в 80−90-е. Вообще, есть масса версий, почему гомосексуалов (традиционно называвшихся на Западе содомитами) в русском пространстве стали называть «голубыми»; мне лично кажется адекватной отсылка к понятию «голубая кровь», так что здесь есть нечто утонченное, возвышенное, тогда как «gay» — это просто «весельчак».

ВТ Над чем работаете сейчас, переводите ли что-нибудь для «Лайвбука»? Планируете ли еще переводить романы Ребекки Маккай? И знает ли она, что в России вышел перевод ее романа?

ДШ Сейчас я заканчиваю перевод романа «Лето на Парк-авеню» Рене Розен — это история легендарной феминистки и издательницы Хелен Герли Браун, которая превратила журнал «Космополитен» из скучного чтения для домохозяек в женский аналог «Плейбоя», но главная героиня романа — это ее секретарша, девушка из провинции, мечтающая стать фотографом; действие происходит в 1965 году, в Нью-Йорке. Насчет дальнейших переводов Ребекки Маккай — поживем, увидим. А знает ли она о нашем издании — надо думать, знает и, наверно, надеется, что градус гомофобии несколько понизится в нашей «самой читающей в мире стране».

13.04.2021 10:02, @Labirint.ru



⇧ Наверх