Рубрика Афанасия Мамедова. «Одноэтажная Америка». Беседа с Давидом Фельдманом

Зеленая лампа.
Авторская рубрика Афанасия Мамедова

Бендеры, Миссури, Бессарабия, масонство —
тут было от чего закружиться голове!
И. Ильф, Е. Петров

«Эх, Америка моя, ты Америка!..»

Дело даже не только в том, что как назовешь книгу, так она и «поплывет» в будущее. Название произведения, помимо того, что несет смысловую и эмоциональную нагрузку всего текста, еще и одной стремительной линией очерчивает портрет писателя. Этот «анри-матиссовский» рисунок многое может рассказать об авторе до того, как обычный читатель возьмет на себя труд ознакомиться с его произведением. И, может быть, поэтому, несмотря на сравнительно небольшое число сюжетов, которыми оперирует мировая литература, крайне редко попадаются книги с одним и тем же названием — ни одному писателю не хочется остаться в вечности с чужим лицом. Даже борхесовскому Пьеру Менару, посягнувшему на «Дон Кихота», в итоге ничего другого не оставалось, как повторить Сервантеса слово в слово. Так что мир должен сильно накрениться, а читатель — забыть о сорока веках цивилизации, чтобы после Ильфа и Петрова появилась еще одна «Одноэтажная Америка». История написания книги до сих пор остается не проясненной. Как вышло, что двух «не самых благонадежных товарищей» вдруг отправляют в командировку в США — можно сказать, прямиком в стан идеологического врага? Да еще когда! В 1935–1936 годах прошлого века!.. Кстати, а кто конкретно заказал Ильфу и Петрову «Одноэтажную Америку?! Кто был так уверен, что именно эти двое осветят очередной советский проект «электричеством» своего дарования?

Могли ли в СССР той поры появиться книги об Америке других авторов, с другим названием, по заданию все той же «Правды» или тех, кто стоял над «Правдой»? На этот счет у Давида Фельдмана — профессора РГГУ, историка и литературоведа, автора многих работ по русской истории, литературе и журналистике XX века, имеется своя точка зрения.

Афанасий Мамедов Давид, чем руководствовалась редакция газеты «Правда», отправляя двух своих корреспондентов с очень специфическим, остро сатирическим дарованием в стан идеологического врага?

Давид Фельдман Существуют несколько предположений относительно того, в связи с чем и кем была устроена поездка Ильфа и Петрова в США. Одна из версий кинематографическая — рассматривалась такая проблема, как «Советский Голливуд». Территориально и климатически удобен был Крым: зима недолгая. Альтернативная концепция — республиканские киностудии. Далее, понятно, клубок интриг. Еще один фактор — смена элит. Какое-то время советской кинопромышленностью руководили бывшие чекисты. Их время вышло.

Что до Ильфа и Петрова, так эти кандидатуры были всем удобны. Вроде бы, люди со стороны. А главное — всемирно известные писатели. У американцев не будет вопросов, с какой стати они приехали: существовали договоры с киностудиями об экранизации их произведений. А в Москве — «якоря», семьи. Значит, нет желания стать «невозвращенцами» — родственникам ответить придется. Есть версия, что не обошлось без участия ГПУ. Все же два советских писателя ездят по Америке без маршрута, утвержденного заранее, да еще и сопровождающего нет. Однако все эти предположения пока что голословны. Нет документа — нет аргумента.

Разве что одно странное письмо Евгения Петрова Льву Мехлису. В те годы — не только главному редактору «Правды», но и заведующему Отделом печати ЦК партии. Вот такого уровня функционеру Петров и сообщил письменно, что нужно организовать командировку в Америку. До объяснения причин не снизошел. И пошел главред выполнять поручение корреспондента. А такое возможно лишь одном случае: поручение было с ведома инстанции, скажем так, вышестоящей. Но, подчеркну, это все предположения.

Свой путевой очерк или по-другому, учитывая специфику задания, отчет о путешествии Ильф и Петров начинают с порта в Гавре, откуда отходит в Соединенные Штаты Америки пассажирский лайнер «Нормандия».

В предисловии к книге Александра Ильф, дочь писателя, пишет: «Покинув Москву 19 октября 1935 года, Ильф и Петров через Польшу, Чехословакию и Австрию добрались до Франции. Задержавшись на несколько дней в Париже для улаживания своих литературных дел, на трансатлантическом пароходе «Нормандия» 2 октября они отплыли от Гавра и 7 октября высадились в Нью-Йорке».

С первых же строк травелога становится ясно, что, какое бы задание они ни получили сверху, для авторов это путешествие — прежде всего, повод написать новую книгу, не уступающую «Двенадцати стульям» и «Золотому теленку», но другую, совсем другую. За работу авторы берутся немедля, уже на корабле. Начинают с тонко подмеченной детали, которая сразу задает планку всей книги: пассажиры «Нормандии» не могут окинуть взглядом выбранное ими плавучее транспортное средство, поскольку поднимаются до этажа, на котором расположена каюта, в лифте, но двум писателям из СССР в лифте подняться не суждено: «Спустившись на три этажа, вместо того чтобы подняться на два, мы услышали мучительно знакомую фразу, произнесенную, однако, на французском: „Лифт не работает“». В свою каюту Ильф с Петровым попадают, поднявшись по лестнице. Или вот еще «наколочка» в духе тех, кому товарищ Бендер и господин Воробьянинов обязаны бессмертием: «Постепенно стали заводиться знакомства, составляться компании. Раздали почетный список пассажиров, среди которых оказались одна очень смешная семья: мистер Бутербродт, миссис Бутербродт и юный мистер Бутербродт. Если бы на „Нормандии“ ехал Маршак, он, наверно, написал бы стихи для детей под названием „Толстый мистер Бутербродт“».

Писатели описывают и саму «Нормандию», восхищаются ее техническим совершенством. А мы, в свою очередь, еще и восхищаемся тем, как тонко вплетается в первоклассный текст идеологическая нить: «Даже трубы „Нормандии“, которые, казалось бы, должны принадлежать всему пароходу, на самом деле принадлежат только первому классу». А вот еще, с сарказмом уже на религиозную тему, из недр кухонь «Нормандии»: «В специальном отделе изготовлялась кошерная пища. Иногда сюда заходил пароходный раввин, чтобы посмотреть, не подбросили ли веселые французские повара кусочков трефного в ортодоксальную пищу». Достается и «нетерпеливым заказчикам», из-за которых сильно вибрирует корма лайнера, не инженеры же в этом виноваты, и не пассажиры, участвовавшие в своеобразном вечере самодеятельности накануне прибытия в Нью-Йорк: «В середине песни девица неожиданно убежала с эстрады, закрыв лицо руками. На эстраде появилась другая девица, еще более изможденная. Она была в глухом черном платье, но босая. На лице ее был написан ужас. Это была босоножка-любительница. Зрители начали воровато выбираться из зала. Все это было совсем не похоже на нашу жизнерадостную, талантливую, горластую самодеятельность».

Сравнения в пользу СССР будут разбросаны по книге и дальше, но, как ни странно, современному читателю они не будут сильно мешать. Во-первых, ни один путешественник не может избежать подобных сравнений; во-вторых, Ильф с Петровым «взвешивают на ладонях» от чистого сердца, им не надо лгать, они писатели советские; и, наконец, в-третьих, сравнения эти говорят о способности видеть мир «широко отрытыми глазами», а их непринужденность свидетельствует об уровне мастерства авторов. «Сидя в кафетерии, мы читали речь Микояна о том, что еда в социалистической стране должна быть вкусной, что она должна доставлять людям радость, читали как поэтическое произведение. Но в Америке дело народного питания, как и все остальные дела, построено на одном принципе — выгодно или невыгодно».

И все же, по мере того, как спидометр их серенького «форда» будет наматывать мили объезженных американских дорог, сравнения в пользу СССР заметно уменьшатся. Если в самом начале книги статуя Свободы — небольшая и зеленая, да к тому же, еще и оказавшаяся почему-то справа, то уже спустя несколько дней проживания в Нью-Йорке намечается потепление, которое сами авторы чувствуют, но которое не умеют или не хотят скрыть: «Удивительные люди американцы — и дружить с ними приятно, и дело легко иметь».

И далее, когда Ильф с Петровым захотят за что-либо похвалить Америку, воспеть что-либо исключительно американское, они будут делать это, уже не сравнивая со всем хорошим, что имеется в стране победившего социализма. К примеру, стоит зайти речи о тех же дорогах, выскажутся просто: «Америка лежит на большой автомобильной дороге». Или: «Дороги — одно из самых замечательных явлений американской жизни». А вот о рекламе, как же без нее: «Упорная реклама приучила американцев пить соки перед первым и вторым завтраком. В соках есть витамины, что весьма полезно для потребителей, а продажа соков полезна для фруктовщиков. Мы быстро привыкли к этому американскому обычаю. Сперва пили густой желтый апельсиновый сок. Потом перешли на прозрачный зеленый сок грейпфрута».

Один из важнейших вопросов, которым задается внимательный читатель «Одноэтажной Америки» с первой по последнюю страницу — знали ли Ильф с Петровым английский язык? В самом начале книги оба писателя признаются, что английским не владеют. Читатель справедливо ожидает появления толмача-переводчика, но, удивительное дело — он так и не появится, хотя тень его будет неотступно следовать за писателями. Вот встречаются они с Хемингуэем, ну, не на идише же общаются и вряд ли на испанском или французском! Может, это американское чудо, «бескрылый ангел» мистер Адамс, один из героев книги, умеет не только терять шляпы и проходить сквозь толстые зеркальные стекла?

За ответом на этот вопрос вновь обращаемся к Давиду Фельдману.

АМ Согласитесь, так и не материализовавшийся переводчик придает книге что-то кафкианское… И все же: Илья Ильф и Евгений Петров говорили по-английски?

ДФ Нет сведений, подтверждающих, что Ильф владел английским. То же самое можно сказать о Петрове. Ильф ремесленное училище закончил. Он там не иностранные языки изучал, а получал навыки рабочего-станочника, чертежника, электрика, счетовода. Известно только, что он с детства знал идиш. Ну, а Петров, не успевший завершить гимназический курс, мог читать и как-то объясняться на французском и немецком. Вот и все. Так что без переводчика не обошлось. Эту проблему традиционно игнорировали советские историки литературы. Надо полагать, следовали указаниям цензоров. Переводчиком же мог быть сопровождавший двух советских писателей американец — мистер Адамс. Так ли, нет ли, в книге Ильфа и Петрова не сказано внятно.

АМ Кто же такой этот мистер Адамс, которого Александра Ильинична в своем предисловии называет мистером Троном? Классический американец, который бросает все на свете, кроме жены, да и то только лишь потому, что она отличный драйвер, и отправляется с ней и с двумя писателями из СССР в двухмесячный вояж? Не странно ли? И, быть может, мистер Адамс был не только переводчик, но еще и чекист по совместительству?

ДФ Вряд ли кадровый чекист. Нет и сведений, подтверждающих, что он был чекистским агентом. Это все домыслы. Интерпретации. Однако фигура, и в самом деле, загадочная. О спутнике Ильфа и Петрова известно мало, достоверность сведений весьма спорна. Разве только, что он не Адамс. Другая у него фамилия.

АМ А с чего это вдруг мистер Адамс счел своим долгом помогать советским гражданам, попавшим в Америку? И так ли уж много советских людей попадало в Америку накануне Большого террора?

ДФ Не знаю, почему он весьма старательно и долго помогал незнакомым иностранцам. Вы сейчас воспроизвели объяснение, предложенное Ильфом и Петровым. Так они характеризовали мотивацию Адамса. Как было на самом деле — сведений нет. Странно не только это. И, пытаясь объяснить все странности, нельзя обойтись без домыслов, не обоснованных документальными свидетельствами. Допустим, Адамс полагал, что многим обязан СССР, предположим, руководствовался чувством благодарности. Поверим, что он успел освоить русский, либо, будучи евреем, знал идиш и разговаривал на нем с Ильфом, вот и нашелся язык-посредник. Только это все — предположения.

Но есть очевидные финансовые проблемы. Два месяца Адамс колесил по Америке с женой и двумя иностранцами. Ели-пили, в гостиницах останавливались, прачечными, разумеется, опять же, автомобиль нуждается в заправке и техническом обслуживании. Кто-то же все это оплачивал.

Предположим, американскую чету содержали два советских писателя. Допустим, у них денег хватало. Но если Адамс где-либо работал, непонятно, как он договорился с работодателем о столь долгом отпуске. Если же он был бизнесмен, и сам гостей содержать мог, все равно, так запросто бизнес не бросишь. А про то, что Адамс безработный — сведений нет.

Можно допустить, что он работал в Голливуде, и там получил задание сопровождать двух советских писателей. Соответственно, располагал казенными средствами. Но это опять домыслы, не более.

В Америку же советские граждане ездили. Командированные, разумеется. И не так уж мало их было. Например, С. М. Эйзенштейн долго жил там и работал. История достаточно известная. Правда, это было за несколько лет до вояжа Ильфа и Петрова.

Хотя «Одноэтажная Америка» и поделена авторами аккуратно на пять частей, для себя ее удобнее поделить на три — Нью-Йорк/остальная Америка/Нью-Йорк. В первой герои приплывают в Нью-Йорк, знакомятся с городом и бытом горожан. Мистера Илфа и мистера Петрофа интересует все — как в этом городе работают, спят в отелях и ночлежках, переходят улицы, едят в аптеках (американская фишка), курят, развлекаются и даже сидят в тюрьме Синг-Синг на электрическом стуле. После составленного мистером Адамсом плана начинается часть вторая — путешествие по той Америке, которую, если не видел, — не знаешь. Расположившись, как у себя в романе, писатели едут на авто по гладкой дороге с газолиновыми станциями через восточные штаты, заезжают в меленькие, похожие друг на друга городки с пышными названиями — Ватерлоо, Женева, Москва… «Характер маленькому американскому городу придают не здания, а автомобили и все, что с ними связано, — бензиновые колонки, ремонтные станции, магазины Форда или „Дженерал Моторс“. Эти черты присущи решительно всем американским городам. Можно проехать тысячу миль, две тысячи, три — изменятся природа, климат, часы придется перевести вперед, но городок, в котором вы остановитесь ночевать, будет такой же самый, какой предстал перед вами две недели назад».

Они знакомятся с самыми разными людьми — Генри Фордом, морским пехотинцем-Дон Жуаном, мистером Робертсом, жена которого лежит в больнице в Оклахоме, баптистом, ожидающим второе пришествие, профессором славянской литературы в Калифорнийском университете, чемпионом мира по боксу, писателем Рисом Вильямсом и его женой сценаристкой Люситой Сквайр, в красных тонах мечтающей о Москве — лучшем городе в мире… Они знакомятся и с теми, чьи имена навсегда останутся неизвестными для читателя. Больше всего безымянных знакомцев окажется в главах, посвященных Фабрике грез. Вообще описание Голливуда, размышление о голливудском кинематографе — едва ли ни средостенье книги. По тому, как пишут о Голливуде Ильф и Петров, понимаешь, что он и есть та Америка, которую они собирались открыть, все остальное — маскировочная часть задания, превращенная Ильфом и Петровым в блистательную прозу.

Они нападают на Голливуд так, словно готовились к этому еще в Москве. Глава за номером 35 под названием «Четыре стандарта» начинается с убийственного пассажа о том, насколько же скучен Голливуд. «Чертовски скучен, — пишут Ильф с Петровым. — И если зевок в маленьком американском городе продолжается несколько секунд, то здесь он затягивается на целую минуту». Если верить авторам, их первая прогулка по Голливуду оказалась просто мучительной. А дальше они и вовсе захватывают его в клинче: «… „художественные“ картины просто пугают. Все эти картины ниже уровня человеческого достоинства. Нам кажется, что это унизительное занятие смотреть такие картины».
«Что бы ни играла голливудская актриса — возлюбленную крестоносца, невесту гугенота или современную американскую девушку, — она всегда причесана самым модным образом».

Интересно, что это написано задолго до эссе Ролана Барта «Римляне в кино», в котором есть такие слова: «Французу, в глазах которого американские лица еще сохраняют некую экзотичность, кажется комичным, когда римская челка накладывается на характерные черты гангстеров и шерифов» Мифологии»).

Почему в Голливуде все бывает так, а не иначе, им объясняет некая очень значительная, во всех смыслах фигура: когда в Голливуд пришли банкиры, они все закрутили по-своему, кинематограф для них — все равно, что нефтяная скважина. Обмануть их и снять достойный фильм удается далеко не многим режиссерам.

Следующая глава номер 36 «Бог халтуры» начинается с Макса Фактора, завоевавшего рынок накладными ресницами, и его Ильф с Петровым потреплют от всей советской души, не остановит их даже Марлен Дитрих. Так же безжалостно потреплют они и белоэмигранта капитана Трефильева, и нашего безымянного соотечественника — бывшего актера Художественного театра, который в конце встречи признается, что Голливуд — это просто деревня, дикая-дикая деревня…

Голливудские байки — безусловно, украшение этих двух, очень важных для книги глав. Одна из них о том, как снимался режиссером Льюисом Майлстоуном фильм по знаменитому роману Эриха Марии Ремарка «На западном фронте без перемен».


Кое-что интересное, как бы высказанное без оглядки на Кремль, перепадает и читателю-потомку с карандашом в руке — оказывается, американские фильмы вовсю крутили на советских экранах еще до Второй мировой войны! Так что советский зритель видел не только трофейные фильмы: «Мы, московские зрители, немножко избалованы американской кинематографией. То, что доходит в Москву и показывается небольшому числу киноспециалистов на ночных просмотрах, — это почти всегда лучшее, что создано Голливудом. Москва видела картины Луи Майльстона, Кинг Видора, Рубена Мамульяна и Джона Форда, кинематографическая Москва видела лучшие картины лучших режиссеров».

В Голливуде чета Адамсов-Тронов оставляет писателей и уезжает ненадолго отдохнуть в Мексику, создается впечатление, что некие люди, наконец, просто их отпускают. Тем не менее, Ильф с Петровым продолжают тесно общаться с легендарными голливудчанами, вероятно, оттачивая свой английский.

С четой Адамсов советские писатели встретятся уже в Сан-Диэго, откуда отправятся назад к Атлантике. Не миновав, конечно, по дороге отель «Калифорния» — четырехэтажное здание с кафе и табльдотом, а также мрачный город эксплуатации и большого бизнеса Эль-Сентро и много еще чего другого, что лежало на их пути в Мексику. А потом — южные штаты и славный город Вашингтон. «Когда мы въезжали в Вашингтон, спидометр нашего кара показывал ровно десять тысяч миль. Мы в последний раз крикнули „ура“». Еще несколько сотен миль и — «Прощай, Америка!»

В заключительной части к мистеру Адамсу возвращается, наконец, гнавшаяся за ним все время путешествия, преданная ему шляпа, которую теперь, прощаясь, можно было прижать к груди. Но до того, как Ильф с Петровым окажутся на океанском лайнере «Мажестик», совершавшем свой последний рейс из Америки в Европу, Адамсы предложат Ильфу и Петрову подняться на «Эмпайр Стейт Билдинг», чтобы через большие стекла галереи увидеть Нью-Йорк таким, какой он есть.

«— Гуд-бай, мистеры! Да, да, да! О, но! Нет, серьезно! Я надеюсь, что вы поняли, что такое Америка!

И над головами провожающих бешено заметалась старая верная шляпа мистера Адамса и платочек его жены, мужественного драйвера, — которая дважды перевезла нас через весь материк, никогда не уставая, терпеливая, идеальная спутница в дороге».

АМ И напоследок еще один вопрос к Давиду Фельдману, касающийся авторской редакции «Одноэтажной Америки», опубликованной издательством «Текст». Давид, могли бы вы сказать ещё несколько слов о той текстологической работе, которая была проведена издательством «Текст» для этой публикации.

ДФ Судите сами. Вот книга, выпущенная «Текстом», открываю, цитирую сказанное составителем на десятой странице: «В это издание вошла авторская, без цензурных искажений редакция „Одноэтажной Америки“…». Имеется ли в виду рукопись, если да, где хранится — нет сведений. Зато сообщение об отсутствии «цензурных искажений» весьма интригует читателя. Но, открыв двенадцатую страницу, он будет пуще прежнего заинтригован. Там уже не составитель, а редактор книги сообщил, что «за основу взято, с сохранением орфографии, издание: Илья Ильф, Евгений Петров. Одноэтажная Америка. Государственное издательство «Художественная литература». Москва, 1937».

Получается, что оно и воспроизведено — издание 1937 года. Если верить редактору. А если поверить составителю — какой-то иной был источник публикации. Такие загадки.


«Одноэтажная Америка» — третья и последняя книга Ильфа и Петрова. «Как бы то ни было, каков бы ни был социальный заказ (даже если он был), мы знаем одно — книга получилась не заказная», — пишет в своем предисловии Александра Ильинична Ильф, и с ней трудно не согласиться. Права она и тогда, когда говорит, что «Одноэтажная Америка» сегодня читается иначе, чем тридцать и сорок лет назад, ведь мы уже многое переняли у американцев, у нас есть теперь «рэкетиры, экзотические фрукты, президент, брокеры с дилерами и киллерами, Белый дом, „голые девушки, изнывающие от любви к населению“, гамбургеры и прочие забавы».

Когда заканчиваешь читать «не заказные» книги настоящих писателей, в душе всегда образуется пустота и с головою накрывает грусть. Эту пустоту ощущаешь еще сильнее, если книга, которую ты только что закрыл, о путешествии. Любое путешествие — это «открытие Америки», какой бы она ни была и где бы ни располагалась. А грусть со временем пройдет, если, конечно, помнить, где у тебя лежат чемоданы.

Цитаты

«Во всех больших городах мира всегда можно найти место, где люди смотрят в телескоп на луну».

«Знакомство с обычаями чужой страны дается не так-то легко и почти всегда сопровождается конфузом».

«Комфорт в Америке вовсе не признак роскоши. Он стандартен и доступен».

«Нью-Йорк открывается сразу в нескольких плоскостях».

«Стены небоскребов были полны кирпичной скуки».

«Заблудиться в Нью-Йорке трудно, хотя многие улицы удивительно похожи друг на друга».

«В толпе, которая несла нас, слышались обрывки быстрой нью-йоркской речи, вероятно, чуждой не только московскому, но и лондонскому уху».

«Джаз можно не любить, в особенности легко разлюбить его в Америке, где укрыться от него невозможно».

«Лица у одних танцовщиц были тупые, у других — жалкие, у третьих — жестокие, но у всех одинаково усталые».

«Америка лежит на большой автомобильной дороге».

«Как приятно быть деловитыми, когда нет никаких дел».

«Дороги — одно из замечательных явлений американской жизни».

«Нам было грустно от нью-йоркского счастья».

В оформлении использована фотография, сделанная Ильей Ильфом во время путешествия по Америке.

Все книги подборки

05.03.2019 12:01, @Labirint.ru



⇧ Наверх