Рубрика Афанасия Мамедова. Дозорный вечности, времен и смыслов. К 120-летию Хорхе Луиса Борхеса

Зеленая лампа. Круглый стол.
Авторская рубрика Афанасия Мамедова

«Каждый по-своему воображает рай, мне он с
детских лет представляется библиотекой»
.
Хорхе Луис Борхес

24 августа 2019 года исполняется 120 лет со дня рождения великого аргентинского писателя Хорхе Луиса Борхеса, полное имя — Хорхе Франсиско Исидоро Луис Борхес Асеведо (исп. Jorge Francisco Isidoro Luis Borges Acevedo).

Со стороны отца у Борхеса были испанские и ирландские корни, мать, по всей видимости, происходила, из семьи португальских евреев (фамилии ее родителей — Асеведо и Пинедо — принадлежат известным еврейским семьям, выходцам из Португалии). Сам Борхес утверждал, что в нем течет баскская, андалузская, еврейская, английская, португальская и норманнская кровь. В доме Борхесов говорили по-испански и по-английски. Однако первым языком Хорхе Луиса Борхеса был все же английский. Некоторое время он даже не мог определиться, на каком из двух языков предпочтительней писать. В итоге выбрал испанский. И сегодня можно сказать, что испаноязычной литературе сильно повезло: во многом благодаря этому выбору она из провинциальных выбилась в мировые.


Большой мир открыл для себя Борхеса в конце 50-х, а в начале 80-х, после выхода в свет знаменитого «борхесовского трилистника» издательства «Радуга», в который вошла проза Борхеса разных лет, состоялось и первое знакомство с читателями в СССР.

Познакомила нас с великим аргентинцем все та же Элла Владимировна Брагинская, которая когда-то свела нас с Кортасаром, правда, потом сама же писала: «Борхес, Кортасар, Гарсиа Маркес… Гарсия Маркес, Борхес, Кортасар. Похоже, у нас сегодня на этих трех именах сошелся клином весь свет латиноамериканской литературы. Ночью и днем только о них. Нет, конечно, издают время от времени и других прославленных писателей Латинской Америки: того же Варгаса Льосу, Онетти или Фуэнтеса, но как-то бесшумно. А сколько еще сегодня в латиноамериканской литературе блистательных мастеров слова, давно прославленных в Европе!» (Элла Брагинская. «А что у нас было с Борхесом?.. Сюжет с интригой про то, как впервые великий аргентинец явился русскому читателю». «Литературная газета», 2002).


Сейчас даже трудно представить себе, что от публикации в СССР всего-то нескольких рассказов Борхеса отступились все, кроме Брагинской, что если бы ей не пришла свыше, на первый взгляд, совершенно шальная идея обратиться к аргентинскому писателю-коммунисту Альфредо Варела, «другу Советского Союза», с просьбой замолвить за земляка словечко: «Позвоните в ЦК вашим друзьям, а они наверняка поймут вас правильно», Борхес мог прийти в Россию много позже и еще не известно, как бы его тут восприняли. Могло ведь так случиться, что и Бориса Владимировича Дубина — одного из главных переводчиков Борхеса и пропагандистов его творчества в России — никто бы слушать не стал. И было бы это несправедливостью куда большей, чем, скажем, поступок того же Нобелевского комитета, так и не давшего Борхесу премию.


Что повлияло на решение Нобелевского комитета? Случился бы бум латиноамериканский литературы без Борхеса? Можно ли назвать его рассказы прозой будущего? Присутствует ли поэтический принцип в прозе Борхеса? Какие нити связывают его с русской литературой? На эти и другие вопросы ответят: литератор, историк, редактор журнала «Неприкосновенный Запас», кандидат исторических наук Кирилл Кобрин; филолог-романист, латиноамериканист, кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Отдела литератур Европы и Америки новейшего времени ИМЛИ РАН Мария Надъярных; прозаик, фотограф, дизайнер и популярный российский блогер, известный под ником mi3ch, Дмитрий Чернышев.

Борхес для меня начался с Кортасара


Афанасий Мамедов Читая вашу прозу, вашу эссеистику — «Европа: конец нулевых», «11 пражских трупов», «Постсоветский мавзолей прошлого. Истории времен Путина» или «Шерлок Холмс и рождение современности: Деньги, девушки, денди Викторианской эпохи» и многое другое еще времен журнала «Октябрь», в котором вы были колумнистом, я неизменно вспоминаю произведения Борхеса и говорю себе: «Вот кому он, действительно, этот автор пошел на пользу!». Скажите, когда, как и с чего началось ваше знакомство с Борхесом?

Кирилл Кобрин О, это удивительная история, случившаяся в первой половине 1980-х. Вообще надо сказать, что в отличие от героя нашей беседы, я провел детство и юность не то, чтобы не читая, но читая то, что как бы непонятно зачем читать. Скажем, почти ни одной книги из школьной программы я даже не открыл тогда, следуя представлению, что это нечеловечески скучно, как и все, что в школе заставляли изучать. Зато я прочел множество книг по военной истории — мемуары Наполеона, сочинения Клаузевица, фон Бюлова, Жомини, «Историю военного искусства». Не из-за кровожадности или желания стать каким-нибудь новым Мольтке или Жуковым, просто мне нравилась стоящая за всем этим странная логика — и, конечно, я обожал картинки. Схемы сражений, к примеру. Батальная живопись, преимущественно ренессансного и барочного периода. Одежда и вооружение солдат — особенно в странные промежуточные эпохи, например, в XVI—XVII вв., когда сосуществовало — на почти равных правах — холодное и огнестрельное оружие, порождая эстетически любопытные рода войск, вроде мушкетеров, которые таскали с собой подставочки для тяжеленных своих ружей и всегда сопровождались пикинерами. Идея заключалась в том, что пока мушкетеры мучительно долго перезаряжают свои мушкеты, пикинеры выстраиваются вокруг них таким гигантским ежиком, выставив пики, и защищают их от атак вражеской кавалерии. Собственно, вот это умение героев Дюма махать шпагой — результат того, что надо же как-то отбиваться от врага, отбросив ненужное разряженное ружье. Причудливая логика и странная эстетика — вот, что меня во всем этом привлекала. Плюс я читал гигантское количество приключенческой прозы, того же Дюма, Вальтера Скотта, Жюля Верна, Конан-Дойля, конечно. Все это собраниями сочинений. И с тех пор, кстати, проза, фикшн для меня — это про убийства, загадки, погони, авантюры, анжуйское розовое и подробное описание одежды и внешности действующих лиц, ландшафтов, внутреннего убранства помещений и внешнего вида строений — все это должно быть оснащено богатым историческим контекстом, все должно быть написано очень хорошо. Даже сегодня, когда вкусы поменялись значительно, осадочек героического периода моего чтения остается.

Короче говоря, я был готов к появлению Борхеса в своей жизни, так как странным образом сам себе бессознательно устроил типично эдвардианское детство и отчасти юность. Начало 1980-х — время, когда стали появляться первые советские покетбуки, та самая великая серия «Библиотека ИЛ» (Библиотека журнала «Иностранная Литература»). В ней советские держиморды разрешили публиковать вещи как бы побочные, необязательные, учитывая формат книжечек; под это определение попали совсем разные авторы — Кокто, Ландольфи, Мориак, Кортасар. На самом деле, Борхес для меня начался с Кортасара, но об этом позже. Сейчас же скажу, что я прочел борхесов «Юг» (не рассказ, а сборничек рассказов с таким названием) сразу после «Непрерывности парков» Кортасара. И был разочарован, конечно. «Юг» собрали так, будто некий Борхес — автор преимущественно историй из ковбойской жизни. Что как-то не очень вдохновляло. Но вот когда период моего персонального романтизма стал подходить к концу, а это случилось довольно быстро, примерно к 22 годам, Борхес в моей иерархии вышел на первое место. Я нашел в нем все то, что обожал и обожаю — бесполезное знание, культ странных книг и забытых авторов, лапидарность, тотальную иронию. Иронию довольно жестокую, но это особая тема. Странно, что Борхеса обычно воображают таким милым добреньким дядюшкой, слепым безобидным фантазером и библиофилом — а что может быть безобиднее библиофилии? На самом деле, мир Борхеса — беспощаден, даже неумолим, он безупречно логичен, отчего в нем задыхаешься, но по-иному, нежели от клаустрофобии Кафки или Пруста. В общем, мне этот мир пришелся очень по душе, а тут как раз выпустили том Борхеса в «Мастерах современной прозы», потом было издание почему-то в «Библиотеке атеистической литературы» (так ли эта серия называлась?) — и все, я попал в плен. Вот что любопытно — русский Борхес появился благодаря перестройке, конечно, но лично я почти не заметил перестройки, будучи занят своими делами, в частности, чтением Борхеса.

АМ При всей ясности прозы Борхеса, отыскать в ней «точку опоры» мира/миров не представляется возможным, вероятно, тому причиной ее инвариантность и изначальное допущение погрешности на несколько градусов. Эти несколько градусов позволяют Борхесу не только творить сюжет, свободно перемещаясь во времени, но и лукаво уклоняться от ответов, лишь комбинируя наиболее интересные из возможных. Причем следует учесть, все вопросы у него оказываются обращенными, прежде всего, к самому себе, ну, или к «другому Борхесу» из другой, «зеркальной» реальности. Насколько корректно в этом случае оценивать Борхеса с философских позиций, ведь Борхес, к примеру, размышляющий о «дурной бесконечности» по Гегелю, сам-то остается писателем?

КК Я бы не стал строго разделять «писателей» и «философов». Ну да, в модерную эпоху эти позиции, способы мышления, если угодно, профессионализируются — ведь рынок же, куда деться? Но, кстати, Борхес для меня очень важен еще и тем, что он ускользал от этой профессионализации, от необходимости определять себя как «профессионального писателя», «беллетриста», от необходимости думать из этой точки. Борхес — не «писатель», не writer, а man of letters, что дьявольская разница. Тут он меня многому научил — ускользанию, в частности, и социальному. Но это так, в сторону. Вечная двусмысленность Борхеса, в частности, философская, имеет своим происхождением, как мне кажется, его собственную «двусоставность», что ли. Это не только вечное вот это — и трактуемое, как мне кажется, довольно поверхностно — «Борхес и я». Он же сам подсунул читателям и критикам данный сюжет и явно тихо наслаждался, наблюдая, как все на приманку клюнули! Двусоставность Борхеса поддается археологии, если угодно, и вот что тут можно накопать. Борхес, прежде всего, принадлежит эдвардианской культуре, той самой, что пришла в Британии на смену викторианской. Период короткий, но важный, эпоха, когда из позднего романтизма рождался модернизм, но еще вполне замаскированный под предыдущий период. Честертон, Уайльд, Стивенсон, Конан-Дойль — эдвардианцы, почти все они — герои Борхеса. Даже ранний Джойс отчасти эдварианец, его «Портрет художника в юности» (но, конечно, не «Дублинцы»). Эдвардианство — один из национальных вариантов культурной исторической эпохи, известной как «бель эпок» или fin de siècle, времени, когда, условно говоря, старый западный мир еще не совсем кончился, он постепенно трансформировался в новый, но тут началась Первая мировая и 1917 год, и исторические карты были безнадежно перепутаны. Эта эпоха очень двусмысленна, как и порожденный ею тип исторического, культурного и художественного сознания. И Борхес удивительным образом пронес этот тип в совсем другую эпоху, точнее, в другие эпохи. И оказалось, что эдвардианство — в борхесовском виде — не культурные консервы, а вещь ослепительно новая и странная.

Я часто вспоминаю известный сюжет — историю о том, как старый Борхес, прославившись, стал ездить и выступать в американских университетах. Вообразите себе: конец 1960-х—начало 1970-х, сексуальная революция, бог знает что, 1968-й, Вудсток, а этот тихий джентльмен в строгом костюме что-то такое говорит взъерошенным бородачам и милым девушкам с длинными глаженными волосами про Уильяма Морриса, которого все давно забыли. Моррис, кстати, викторианец, но во многом определивший эдвардианство. Ну хорошо, вот сейчас на дворе 2019-й, прошло 50 лет от тех лекций, скажите, что более актуально сейчас? Для культуры, даже для общественного сознания и политического мышления? Бессмысленные хиппи с их peace&love? Или социализм Морриса, его идеи тотальной эстетизации жизни, воплощенные в дизайне, борхесовские логические ловушки и брезгливость к популярному (популистскому) сантименту? Но это лишь одна точка борхесовской двусмысленности и двусоставности. Других немало, потому укажу кратко. Испанский язык versus английский язык; как и Набоков, Борхес с детства двуязычен, хотя остался верен наречию родины. Локализм versus глобализм; одержимость жизнеописаниями каких-то мелких местных уголовников нисколько не мешала написанию эссе о переводчиках «Тысячи и одной ночи» или квазидетективной истории о шпионах Первой мировой. Low brow culture versus high brow culture; как истинный последователь Бодлера, прежде всего, а также некоторых французских романтиков, вроде Нерваля, Борхес с наслаждением перемешивал культуру популярную, низкую с высокой, элитистской, высоколобой, практически никогда не вторгаясь в пределы того, что называют middlebrow culture, культуры интеллигентской, культуры интеллигентного умеренно-прогрессивного буржуа. Эти и многие иные точки двусоставности и двусмысленности сделали Борхеса неуязвимым, вечно неопределяемым. Как тут не вспомнить эпитафию Сковороды: мир ловил его, но не поймал.

АМ Вы согласны с мнением некоторых литературных критиков, что Борхес — последний реалист, фиксирующий кризис реализма?

КК Я не совсем понимаю, что такое «реализм». Точнее, совсем не понимаю. Ведь для того, чтобы сказать слово «реализм», нужно иметь точное представление, что такое «реальность». Собственно, Борхес — он вообще о невозможности определить «реальность», как таковую, как единственно-возможную. Более того, он холоден к изобретенному романтиками «двойной реальности», не религиозной христианской, конечно, а к мещанской версии, секулярной и дешево морализирующей. Здесь он следует за Уайльдом, высмеявшем это дело в «Кентервильском привидении». Притом к другого типа «двойной реальности», не ходульной, не с тенями, двойниками и привидениями, он относился серьезно, к той, что представлена в написанных примерно в одно и то же время «Портрете Дориана Грея» и «Странной истории доктора Джекилла и мистера Хайда» Стивенсона. Ведь в этих великих книгах речь идет не о двойниках, а о проекции человека буржуазной эпохи, человека модерна, которая отбрасывается на экран (холст) по ту сторону этически-приемлемого. Но заметьте, это один человек! И он источник социального зла (ведь у Уайльда и Стивенсона речь о зле социальном).

Да, но реализм. Хорошо, даже если мы примем на веру существование реальности и литературного «реализма», то, на первый взгляд, между Борхесом и, скажем, Чеховым, ничего общего нет. Но уже больше общего между Борхесом и Диккенсом, особенно Диккенсом «Тайны Эдвина Друда» и даже «Пиквикского клуба» (чисто ведь борхесианская затея — пиквикский клуб?). Флобер был одним из литературных идолов Борхеса, но не Флобер «Трех повестей» или «Госпожи Бовари», а, так сказать, «идея Флобера», идея Абсолютного Писателя, посвятившего свою жизнь сочинению столь разных книг, что невозможно поверить, что у них один автор. Плюс, у Флобера есть совершенно борхесианская книга — незавершенный «Бювар и Пекюше»… В общем, чем пристальнее всматриваешься в то, что называют «реализмом», тем очевиднее, что никакого «реализма» не существовало. Даже «натурализм» есть своего рода истерическая реакция позднего романтика на наступление новой жизни, результат его капитуляции перед ней, что ли. Если же под «реализмом» понимать «социальный реализм», то Борхес, по понятным причинам, отношение к этому не имеет (не считая новеллы «Эмма Цунц», но о ней разговор особый, очень интересный сюжет открывается). Столь же никакого отношения Борхес не имеет к «психологическому реализму», ибо он абсолютно намеренно антипсихологичен.

АМ На западе выходило немало биографий Борхеса — Маркоса Рекардо Барнатана, Эдвина Уильямсона, Джейсона Уилсона, Биоя Касареса, Эмира Монегаля… Как вам кажется, почему у нас в России до сих пор нет ни одной переведенной биографии Борхеса? Почему у «Молодой гвардии», в серии «ЖЗЛ», есть Маркес, есть Хемингуэй, а Борхеса нет? Не дорос до «замечательных»?

КК Не хочется лезть в Гугл, но я отчетливо помню, что у Биоя Касареса есть удивительный фантастический рассказ о летчике, который случайно залетел в параллельный мир, где все то же самое, что и у нас, но только в его истории не было Карфагена. Оказывается, несмотря на все величие и важность этой страны, ее культуры и прочая, несмотря на величие Ганнибала и Гасдрубала, без нее как-то вот так можно обойтись. Мир получается немного другой, но вполне узнаваемый. Таким неслучившимся Карфагеном для Борхеса была Россия и русская литература. В юности он увлекался Достоевским… и все. Взрослый и старый Борхес если и поминает Россию, то почти исключительно таким образом: там и сям в его текстах возникают евреи, бежавшие из этой страны. И то редко. Вообще сложно представить писателя (культурного деятеля вообще) прошлого столетия, столь равнодушного к русской культуре, прежде всего, литературе. Об этом можно говорить долго, но здесь давайте просто зафиксируем и двинемся дальше. А дальше будет вот что: нет более равнодушной к Борхесу европейской культуры, нежели современная русская, особенно литература. Да, Борхес был относительно моден пару десятилетий назад, моден в очень узких кругах, но модны — за редким исключением — были борхесовские клише, «борхесизмы», вроде Вавилонской библиотеки и Пьера Менара. Мало какой треп начала 2000-х об интернете и прочих подобных вещах обходился без Борхеса и его лабиринтов и библиотек. Это как с Кафкой, или Оруэллом — еще двумя великими писателями, которые оказались совершенно враждебны русскому культурному сознанию (использую слово «русский» не в этническом смысле, конечно, а стараясь избежать отвратительного гибрида «русскоязычный». Государство «российское», но культура, говорящая на русском языке, вне зависимости от цвета паспорта ее носителей — «русская»). Без эпитета «кафкианский» и использования словосочетания «Большой Брат» (или термина «новояз») почти ни один интеллигентский разговор не обходится, но (назовем это так) на горизонте русского культурного мышления, в культурной общественной повестке этих писателей нет. Так что имеет место взаимное — Борхеса и России — равнодушие.

И это несмотря на то, что несколько замечательных деятелей современной русской культуры это равнодушие (с нашей стороны) пытались сломать, переубедить русскую аудиторию, разъяснить и показать, насколько интересен Борхес. Прежде всего, я имею в виду Бориса Владимировича Дубина, который не только переводил Борхеса, не только составил почти идеальное собрание его сочинений, но и тщательно, глубоко и подробно его анализировал. Думаю, если взять вводные статьи Дубина к четырехтомному собранию сочинений Борхеса, то вышла бы книга, если не заменившая биографию нашего героя, то хотя бы заложившая основу ее. Вообще же, я даже отчасти рад, что в «ЖЗЛ» не выходила никакая биография Борхеса — ибо, скорее всего, это была бы либо манерная халтура, либо графомания на тему «Борхес и Я» (в данном случае, «Я» это не альтер эго Борхеса, а автор биографии). Такая опасность мне представляется серьезной, вспомните все эти разнузданные книги о Ленине или Пастернаке. Но вот перевести несколько биографий Борхеса на русский просто обязаны!

АМ И какие же из биографий Борхеса, существующих на западе, вы считаете наиболее удачными? Какие бы посоветовали перевести на русский язык в самое ближайшее время?

КК Лучшая книга о Борхесе, в смысле реконструкции его жизни и эпохи, конечно, биография Уильямсона. Он сделал для аргентинца примерно то же, что Эллманн сделал для Джойса и Йейтса, а недавно Райнер Штах для Кафки (переведите срочно его трехтомную биографию, нет вещи важнее!). Книга Уильямсона написана идеально сбалансировано, почти без лирических отступлений и пустых рассуждений о постмодернизме и прочем. Это очень честная книга.


Монегаль неплох, но немного устарел и слишком «внутри» ситуации вокруг Борхеса, а она была достаточно напряженной, особенно с конца сороковых, а после смерти и вовсе стала скандальной. Об этом позже. Джейсон Уилсон хорош как «введение в Борхеса», книга хорошая, краткая, может быть, с нее стоит начать знакомство с писателем.


Биоя Касареса о Борхесе не читал, не знаю. Но тут следует упомянуть еще одну фигуру — Нормана Ди Джованни. Этот недавно умерший американец итальянского происхождения, переводчик, писатель и редактор имел удивительную биографию. В возрасте 34-х лет он познакомился с Борхесом и вскоре начал активно переводить его тексты на английский. Все это имело важные последствия для Борхеса, лично и литературно. Во-первых, Ди Джованни, который был весьма энергичным молодым человеком, пристроил тексты Борхеса (в своих переводах) в «Нью-Йоркер»; по-настоящему, слава аргентинца в англо-саксонском мире началась с этого. Во-вторых, благодаря этому Борхес, который не сочинял прозу уже лет десять, вновь стал ее писать, и новенькие, с пылу с жару рассказы, мгновенно переведенные, при участии автора, конечно, на английский, появлялись в знаменитом журнале.

Потом одна за другой стали появляться книги Борхеса на английском (это была уже вторая волна его переводов на этот язык, первая — в начале 1960-х). Ди Джованни сложно назвать бессребреником — он получал гигантский процент от роялти, но свое дело сделал превосходно. В-третьих, он помог Борхесу улизнуть от несносной, навязанной мамашей жены Эльзы и развестись (сам Борхес просто трепетал от одной мысли сделать такое). В конце концов, юная Мария Кодама взяла слепого старика под свою опеку и так возник странный союз, длившийся до смерти писателя. Жизнь оказалась для Ди Джованни штукой несправедливой — Кодама постепенно отставила его в качестве придворного переводчика, отношения его с Борхесом охладились, а после смерти последнего вдова заказала новые переводы на английский всех сочинений покойного супруга, запретив переиздание переводов Ди Джованни. Тот был глубоко оскорблен и провел остаток жизни, сражаясь за свою версию сюжета «Борхес и Я» (не говоря уже о финансовой стороне вопроса). Продуктом этой борьбы стали не только бранчливые письма, которыми старый Ди Джованни засыпал издательства и прессу, но и две книги, которые я настоятельно рекомендую: в большей степени, «The Lessons of the Master: on Borges and his Works» и, в гораздо меньшей степени, озлобленную, но разрушающую множество мифов «Georgie and Elsa: Jorge Luis Borges and His Wife: The Untold Story». Но последнюю — только после чтения Уильямсона, или, на худой конец, Уилсона!


АМ В своем эссе «Бесплодные усилия любви» вы пишете, что Борхесу не повезло в России, при том, что ему невероятно повезло с переводчиками и издателями, что все его творчество прошло у нас практически незамеченным. К тому вашему перечню книг Борхеса, которые у нас издавались, я хотел бы добавить одну книгу, для русского читателя тоже очень важную, оставшуюся вообще незамеченной. Я имею в виду сборник рассказов «Всеобщая история подлогов», выпущенную «Азбукой-классикой» в 2004 году. Почему они оказались пропущенными русским читателем?

КК В последние десятилетия мало какие из многочисленных переведенных на русский отличных книг, на самом деле, повлияли на русское культурное сознание и литературу. Мне кажется, после того, как из чтения условного «Хэмингуэя-Генри Миллера-Керуака» выросло поколение «русских генримиллеров», от Лимонова до Юрьенена и недавно, увы, умершего Дмитрия Савицкого (но он особняком тут, конечно, он гораздо интереснее), никакого особенного влияния на русского читателя и писателя ничто не оказывало. Какое влияние оказал Кафка? Никакого. Беккетт? Практически никакого. Роберт Вальзер? То же самое. Да даже и на ином уровне. В последние годы вышли практически все книги совершенно замечательного швейцарца Кристиана Крахта. Ноль реакции. Только что — удивительно-смешная и удивительно грубая книга Лорана Бине «Седьмая функция языка». Я не видел ни одного нормального отклика на этот замечательный роман. «Компас» Матиаса Энара опубликован в этом году — вообще, мне кажется, главный роман «поздней Европы». Ничего.


Восхитительные «Бегуны» Ольги Токарчук опубликованы на русском еще десять лет назад и встречены полным молчанием. Сейчас, когда она получила Международный Букер за английский перевод этой книги — «Бегунов» заново издали на русском, не указав, кстати, предыдущее издание. Я наткнулся только на одну рецензию на эту книгу, там рецензентка, дочитав лишь страницы до 60-й, пересказывает сюжет, не догадываясь, что уже на 200-й странице все пойдет совсем иным образом. Это странный парадокс позднесоветской и особенно постсоветской русской литературы — ее удивительная провинциальность и закрытость. На самом деле, ей ничего не интересно за пределами самой себя.

АМ В своем эссе «Бесплодные усилия любви» вы не особенно жаловали Борхеса-переводчика, когда говорили о его переводах из английской классической литературы, но Борхес переводил и из французской литературы. Равен ли вообще Борхес-переводчик Борхесу-прозаику или Борхесу-поэту?

КК Я тут буду не особенно оригинален, сказав, что тексты Борхеса — уже своего рода переводы, но не конкретных книг, а конкретных культурных и философских ситуаций, их краткое изложение, in a nutshell. Мне кажется, Борхесу были нужны эти переводы — кроме того, что на них можно было хоть заработать — для того, чтобы отладить (или переналадить) свой собственный писательский механизм. В этом смысле Борхес-переводчик не то, чтобы равен или не равен Борхесу-писателю, это просто одно и то же. Ведь мы говорим о человеке, который был абсолютно равнодушен к идее принадлежности того или иного текста какому-то конкретному автору. И в этом он был совершенно прав.

АМ Чем «английский Борхес» отличается от «испанского Борхеса» или «русского Борхеса»?

КК Английских Борхесов несколько: это Борхес переводчиков Керригана и Рида (начало 1960-х), это Борхес Нормана Ди Джованни (конец 1960-х—начало 1970-х) и это Борхес переводов Эндрю Херли, заказанных Кодамой в начале 2000-х, чтобы взять контроль за денежными потоками за издания и переиздания борхесовских текстов. Все они разные. Я бы поставил версии Ди Джованни и Херли повыше, но мне нравится и свежесть, и непосредственность, с которыми Карриган и Рид обращаются с сочинениями непонятного, некому не известного немолодого слепца из Аргентины. Ведь у Борхеса не было тогда статуса международного классика… Увы, испанского я не знаю, так что тут сказать мне нечего; более того, сам Борхес много говорит о стилистических особенностях своего испанского. На русском Борхесу очень повезло, очень.

АМ Снова цитирую из вашего эссе: «Мессидж Борхеса невелик по размерам, но концентрация его посрамит любого пухлого романиста». С вашими словами не поспоришь. На ваш взгляд, с чем связано нынешнее пренебрежительное отношение издателей и литературных критиков к жанру рассказа и эссе или к сплаву из того и другого? Зачем приучать читателя к толстенным романам-перепевам? Индустрия и только? Кому-то выгодно, чтобы читатель путал «графомана Павича с грифелем Борхеса»?

КК По моему глубокому убеждению, 99% сегодняшних романов пишутся потому, что романы хорошо продаются и их экранизируют. В России к этому добавляется еще один мотив — при общей непонятной ситуации с литературными гонорарами, за роман можно получить литературную премию. В стране их немало, и это уже целый спорт, скачки с соответствующей системой фаворитов и подкупом, и равнодушием незаинтересованной публики. Роман — штука «солидная», неплохой товар, там рассказываются «человеческие истории», читать романы — в Западной Европе — по-прежнему есть знак принадлежности к университетски-образованному «среднему классу». Критикам писать о романах проще, ибо проще их пересказать махом, не читая, изучив аннотацию, заглянув в начало и (надеюсь) в конец. Эссе в русской культуре и литературе не везет по-прежнему, ведь это жанр, требующий рациональности, интеллектуальных усилий и умения быть интересным собеседником, немного дистанциированным, остроумным. В русской литературной традиции вместо эссе — либо розановщина, либо пламенная публицистика. Борхес к обеим относился с брезгливостью. Его учителя — Монтень, де Куинси, Честертон; их в России почитают, но не читают.

И ведь вот что интересно — Борхес идеально подходит к типу чтения интернет-эпохи, его короткие тексты прекрасно укладываются в экран даже телефона, не говоря об айпэде, его концентрированная, сжатая проза — как трехминутные постпанк песни 1980-х после водянистых прог-рок композиций 1970-х.

АМ Готовы ли вы согласиться с некоторыми критиками, полагающими, что Борхес в своей прозе довольно часто повторяется, и что из этих повторов можно вывести систему Борхеса, ключом которой является «событие мышления» с обязательным атрибутом «бытия мышления»?

КК Вообще-то Борхес — в этом смысле — истинный философ. Ведь философия начинается там, где начинается рефлексия по поводу собственного мышления. Борхес — в лучших своих текстах, которых очень много — всегда ставит под вопрос не только возможность какого бы то ни было высказывания, но и мышления как такового. В этом смысле, он истинный наследник Монтеня, который сначала высказывает одну точку зрения на что-то, потом противоположную, уснащает все это бесконечным количеством забавных историй, а потом говорит, мол, что касается меня, я вообще про это ничего не могу сказать, и принять ту или иную сторону не могу, ибо не знаю. Если и есть у западного типа мышления какие-то основания, то вот они — еще сократовские, скепсис и сомнение. А Борхес — чемпион (на первый взгляд, мягкого) ироничного скепсиса. Тут бы стоило еще поговорить о замечательном юморе Борхеса, но как-нибудь потом.

АМ Стоит у нас заговорить о Борхесе, мы вспоминаем Кортасара, о Кортасаре — Борхеса, забывая насколько они разные писатели. Иногда даже идут еще дальше — полагают, что Борхес — учитель Кортасара. Отчего так и что, действительно, у них общего, кроме Аргентины, разумеется?


КК Тут, как мне кажется, две стороны. С одной, людям — особенно, когда речь идет о чужой культуре — свойственно мыслить дуальными системами, парами. Скажем, The Beatles и The Rolling Stones. Или, это мой любимый пример, в позднем СССР, когда среди интеллигенции была мода на все восточное, при разговоре о поэзии древнекитайской династии Тан, возникала пара Ли Бо и Ду Фу, хотя, конечно, первоклассных поэтов тогда было больше, гораздо больше. Так что пара Борхес-Кортасар обязана своим происхождению отчасти этому и тому, что их первые книжечки на русском появились примерно в одно время, в начале восьмидесятых, уже после Маркеса, Сабато, Льосы, Фуэнтеса, Карпентера и прочих латиноамериканских «магических реалистов», что бы этот термин ни значил. Но только отчасти. На самом деле, связь есть. Борхес действительно открыл аргентинским писателям способ быть одновременно локальным, быть буэносайресским «портеньо» и гражданином мира. Что аргентинскую литературу действительно можно вырвать из круга уютной, но все же провинциальности. Что отвлеченные идеи являются не столь отвлеченными, а даже насущными в зависимости от подхода. Наконец, что не-эпигонская, своя аргентинская версия модернизм

14.08.2019 14:22, @Labirint.ru



⇧ Наверх