Рубрика Афанасия Мамедова. Андалузская химия. О «Книге алхимика» Адама Уильямса

Зеленая лампа.
Авторская рубрика Афанасия Мамедова

«Цивилизации рождаются и умирают не под размахивание флагами
и треск пулеметов на городских улицах, а во мраке и в тишине,
когда никто этого не знает. Такие события никогда
не объявляют в газетах. Лишь много лет спустя некоторые люди,
оглядываясь назад, начинают понимать, что произошло».
Р. Дж. Коллингвуд

Андалуская химия. О «Книге алхимика» Адама Уильямса

Мы ходим по книжным выставкам, заглядываем в книжные магазины в надежде найти на стеллажах «что-нибудь эдакое из новенького», что помогло бы нам перескочить на новую орбиту существования, но чаще всего, обрекая себя на скуку, оказываемся наедине с модным, разрекламированным критиками изданием и, редко добираясь до его середины, задаемся одним и тем же вопросом: почему понятие «авторское кино» существует, а понятия «авторская литература» («классическая», выполняющая иные функции, в данном случае не работает) — отсутствует до сих пор?

Проблема четкого обнаружения в массовой литературе не мейнстримных произведений назрела давно. Что еще должно случится, какой такой мыльный поток низвергнуться на наши головы, чтобы мы, выбирая книгу по своему вкусу, отличали «конвейерный шлеп-шлеп» от крепкой беллетристики, а крепкую беллетристику «от прозы имени Розы» — той самой, от которой порою вспыхивают библиотеки?


А вдруг все еще сложнее, — пришла со стороны заморской, закордонной страшная болезнь, в результате которой оказались размытыми строгие жанровые определения, и мы потеряли классические образцы или, того много хуже, — классические образцы потеряли нас?

И коль уж зашла речь о романе Умберто Эко «Имя Розы» («Il nome della Rosa»), кто возьмется точно определить, к какому литературному подразделению можно отнести этот роман? Что делает «Имя Розы» той самой прозой, которой мы тщетно подыскиваем определение, и, не найдя его, решаем называть по-киношному «авторской»? Отсутствие заимствований? Как бы ни так, их в романе хватает, Эко с ними играет, как пацанва играет в альчики. Быть может, особая тема или ее трактовка? Словесное кружево, образы, детективная игра, погружение в исторический пласт, архитектоника, градус достоверности, доступность для восприятия, наконец, суггестивность?.. Бессмысленное перечисление лучше прекратить и вспомнить о том, какое влияние роман профессора Болонского университета Умберто Эко оказал — и продолжает оказывать сегодня — на современную историческую беллетристику, сдобренную лихим детективом. (Не будем забывать при этом, что роман «Имя розы» оказал пожизненное влияние и на самого профессора, что всякий раз чувствуешь, перечитывая и его «Баудолино», и «Пражское кладбище», и тот же «Маятник Фуко»…)

Наверное, сегодня можно сказать, что Эко задал такую планку себе самому, и тем, кто решил увязаться за ним, что в результате жанр исторического романа «поумнел», «набрался хороших манер» и стал столь же востребованным, как когда-то давно, во времена Вальтера Скотта.

Несомненно, один из наиболее интересных и успешных современных авторов, идущих в кильватере Эко — английский писатель с китайскими корнями Адам Уильямс. Его популярность у нас пока только набирает силу, и знаем мы о нем еще очень мало.

Родился Адам Уильямс в Гонконге, детство провел в Китае и Японии. Он является представителем четвертого поколения семьи британцев, живших и работавших в Китае еще с 1890-х гг. (Один его прадед, по матери, был железнодорожным инженером и приехал в Китай в 1893 году, другой — прибыл в Поднебесную три года спустя по линии медико-миссионерской.) В юности Адам мечтал о далеких странствиях, зачитываясь книгами писателей и путешественников Р. Л. Стивенсона, П. Флеминга, позднее — Б. Чатвина… Когда пришла пора учиться, он отправился на историческую родину. Окончил в Британии колледж Рэдли, поступил в Оксфордский университет. Среди его преподавателей были знаменитая английская писательница, букеровский лауреат Айрис Мердок и Уистен Хью Оден, один из поэтических гениев ХХ века. Во время учебы Адам часто срывался на Восток, продолжавший манить его. Наконец, в 1984 году он решил вернуться в Китай. С тех пор связан с Поднебесной и бизнесом, и литературой…

Адам Уильямс проявил себя как человек редких способностей. С одной стороны, сплавив в себе Восток и Запад, он опроверг знаменитые строчки киплинговской балады, ставшие максимой: «Запад, есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут». С другой, напротив, ему удалось «раздвоиться» — Адамс один из самых серьезных британских бизнесменов в Китае и одновременно автор чрезвычайно популярных на Востоке романов, повествующих об истории этой страны.

Опубликованный им в 2003 году роман «Дворец райских наслаждений», над которым Адам Уильямс, между прочим, работал пять лет (он признался как-то в интервью, что писал роман по выходным и в праздничные дни) имел огромный успех и стал одним из наиболее заметных дебютов в англоязычной литературе начала двухтысячных. За первым романом «Дворец райских наслаждений» последовали «Кости императора» и «Хвост Дракона». У Адама Уильямса появились свои читатели и критики, внимательно отслеживающие все, что выходило из-под его пера и все, что так или иначе было связано с его именем.

А в 2009 году Уильямс публикует новый роман, который он сам назвал «средневековым детективом» — «Книгу алхимика» (не путать с «Алхимиком» Паоло Коэльо), в котором переплетаются две истории совсем уже другой страны — Испания времен Гражданской войны (1938 год) и Аль-Андалус периода испанской Реконкисты (1063−1097 годы).

Трудно даже представить себе, что еще за тридцать лет до описываемых в романе событий только север Испании был христианским, большая же ее часть оставалась мусульманской. Существовали Толедские, Бадохосские и Сарагосские эмираты, а не только Севильский, Кордовский, Малагский, Гранадский, как мы привыкли считать, оказываясь на юге Испании среди дворцов и крепостей, помнящих эпоху арабского ренессанса. Немецкий ученый Л. Мюллер писал о мусульманской Испании в прошлом веке: «Вымысел и правда, легенда и быль сливаются здесь больше, чем где бы то ни было, если не по внешним очертаниям, то по содержанию; и испанскому арабизму, в том виде как он сложился фактически, присущ тот романтический ореол, которым окружены его предания».

Гражданская война в Испании тоже уже обросла преданиями с романтическим ореолом. Как обросло, к примеру, приданиями имя Рудольфо — военного советника из СССР товарища Ильи Старинова, которым было спланировано и совершено более двухсот диверсий. Как обросли преданиями имена Михаила Кольцова, Ильи Эренбурга, Эрнеста Хемингуэя, единственного военного корреспондента ходившего с партизанами в тыл врага.

И тут нам в пору задаться вопросом: так же ли хорошо, как историю Китая, Адам Уильямс знает историю Испании, испанские придания?

Первое, что приходит на ум уже после двух прочитанных глав, это то, что Адам Уильямс усвоил уроки не только Айрис Мердок и Уистена Хью Одена. Он крепко, прямо-таки по-восточному, по-китайски, держит в уме «Имя Розы» Умберто Эко — для него это та высота, тот «кончик драконьего хвоста», которого и следует держаться писателю, работающему с прошлым, даже с прошлым в квадрате. При всем этом Уильямс не занимает у мэтра его Розу. Роза Адама Ульямса родом из Андалусии — Арабской Испании, над которой небо в голубом шелке. Той самой, что уже хорошо известна и нам даже без помощи экспертов из института Сервантеса.

И нас с этой страной связывают не только долгожданный отдых или приобретенное на Коста дель Соль жилье, но и божественная селитра, шхина, ноумен, как сказал бы придворный мудрец Саид, возлежа на красных подушках с кубком шербета в руках и с кунжутной палочкой. Мы связаны с этой страной через Хемингуэя и Эренбурга, Пикассо и Дали, Борхеса и Потоцкого, Бунюэля и Альмодовара, Лорку и Ортегу-и-Гассета, Светлова («Гранада, Гранада, Гранада моя…») и Пушкина с его дивным повторяющимся пятистрочием: «Ночной зефир/ Струит эфир./ Шумит,/Бежит/ Гвадалквивир». А уж как сократил расстояние от нас до Испании товарищ Сталин, тут и вовсе говорить нечего! Вот по Сталину-то лучше всего и проверять, насколько хорошо китайский британец, он же бизнесмен, он же писатель Адам Уильямс знаком с Испанией периода Гражданской войны — кровавой бойни, развязанной фашистами и сталинистами на Иберийском полуострове в конце 30-х годов прошлого века.

«— Мой сын был патриотом, — запальчиво произнес Пинсон, — он пал смертью храбрых в Барселоне, защищая Республику от тех, кто предан только Сталину. Вскоре после этого его жену арестовали. Она исчезла, я так и не сумел ее разыскать. Мне пришлось забрать внука из приюта, который контролировала тайная полиция».

«—Нет, сеньор, мы солдаты Пятого корпуса под командованием генерала Модесто. Может, вы слышали о масштабных боях на севере. У нас особое задание на юге. Проведение диверсионных операций. В Гранаде мы чуток перестарались и добились большего успеха, чем изначально ожидали. Теперь наш маленький отряд гоняют по горам по меньшей мере две дивизии очень злых фашистов».

«—Я изменил наказание Мартинесу за убийство Леви, — пояснил Огаррио. — Я приказал ему раздеть мертвецов.
—Вы безумец, — содрогнувшись, прошептал Пинсон. — Вы само воплощение зла.
—Ошибаетесь, — произнес сержант, чье лицо внезапно сделалось грустным. — Это не я злой. Просто жизнь такая. А я… Я просто солдат. Воюю, как умею. Служу партии и стране, как могу».

Иногда кажется, что это просто-напросто эпизоды из нашей родной истории, до того все узнаваемо. И переводчик «Книги Алхимика» Никита Вуль, которому, конечно, все это также хорошо известно, постарался донести до нас эти очевидные ассоциации в лучшем виде. За что ему отдельная благодарность.

Работу переводчика Никиты Вуля, правда, стоит отметить — в ней есть точность, емкость, глубина, соответствие выбранного словесного ритма динамике развития сюжета (Адам Уильямс часто разгоняет сюжет, а затем вдруг тормозит, чтобы вновь набрать скорость), короче говоря, все то, что делает переводчика соавтором произведения, и на что мы практически не обращаем внимания, когда буквально проглатываем книгу.

(Кстати, в одном из англоязычных интервью Адам Уильямс признался, что китайские переводы его романов шлифовала жена, известная китайская писательница и переводчица Хонг Юнг, да так, что, по мнению самого автора, в итоге они оказывались лучше оригиналов.)

Вот, к примеру, англоязычная критика сильно пеняла Адаму Уильямсу за начало романа, мол, бросается в глаза фрагментарность, усугубляемая иногда рваным ритмом фраз… Ничего подобного в русском переводе нет. Все «тикает», как часы. Другое дело, что герои романа говорят практически на одном языке, хотя их друг от друга отделяет толща лет. Вот если бы Адам Уильямс написал одну историю на «одном» английском языке, а другую — на «другом», скажем так, стилизованном под исламский ХI век, тогда, наверное, «Книга Алхимика» из разряда крепкой исторической беллетристики перешла бы уже в разряд литературных шедевров и стала бы в один ряд с романами Умберто Эко или «Епифанскими шлюзами» Андрея Платонова. Но Адам Уильямс написал тот текст, который он написал, и выбрал себе того читателя, которого присмотрел для себя.

Главный герой первой, «внешней» истории, опоясывающей вторую — профессор, волею судьбы бывший правительственный министр, настоящий идальго, столп общества Энрике Пинсон. Он и его малолетний внук Томсон, вместе с группой жителей маленького городка оказываются во власти повстанческого отряда, руководимого фанатиком-сталинистом Огаррио, готовым убивать столько, сколько нужно, и даже больше.

«— Надеюсь, вы не слишком сильно огорчены тем, что мы собираемся взорвать этот шедевр средневековой архитектуры, — тихо произнес Огаррио. — Вы известный антиклерикал, и потому интерес, который вы проявляете к этому собору, кажется мне странным. Может, вы приняли не ту сторону в этой войне и были бы куда счастливее, сражаясь на стороне генерала Франко?»

Именно Энрике Пинсон, «прославленный специалист по древним маврам», находит в соборе Святого Хайме, который собираются взорвать коммунисты-сталинисты вместе с переодетыми в монахов и монашек горожанами-пленниками, арабскую рукопись ХI века. Это автобиографическое повествование иудея Самуила, средневекового алхимика и врачевателя. В нем Самуил рассказывает о своей жизни в эмирате Мишкат и, в том числе, о строительстве храма, частью которого стал и собор, в котором укрылись коммунисты с захваченными заложниками в описываемом 1938 году. Именно в этой рукописи Пинсон и находит путь к спасению заложников.

«— Я буду думать, Фелипе, — наконец изрек профессор, — только сам понимаешь, дело это непростое, так сразу проблему не решишь. Давай поговорим об этом позже, а пока мы все очень устали и…
— А как насчет волшебника? — спросил тоненький голосок. Глаза Томаса ярко сверкали от волнения.
— Ты о чем, глупыш? — ласково улыбнулась ему Мария.
— О волшебнике из дедушкиной книги. Ахи… Алхи…
— Ты про алхимика? Самуила? — спросила рыжеволосая.
— Да, если мы заглянем в волшебную книгу, то вдруг мы найдем там ответ? Вдруг Самуил подскажет нам, что делать?
— Отличная мысль, Томас! — похвалила мальчика Мария и, наклонившись к Пинсону, прошептала на ухо: — Почитай ему. Так он быстрее уснет».


Герой второй, «внутренней» истории — алхимик Самуил, его жизнеописание полно ярких событий и исторических фактов: жизнь еврейских общин в средневековой Андалусии и, в частности, в Кордобском халифате, пиры визиря Салима, становившиеся источниками пищи не для желудка, а, в первую очередь, для ума, война с христианами и сражение, в котором участвуют герои этой повести — сам Самуил и его друзья: принц Азиз, сын визиря, возлюбленный Самуила, и архитектор-христианин Паладон, влюбленный в сестру Азиза Айшу… Все трое, а вернее четверо, если не забывать об Айше, познакомились случайно еще в юности: во время летних каникул Самуил, вкушая абрикос, забрел в чужой сад, услышав голоса всадников и испугавшись, он взобрался на смоковницу и спрятался в ее кроне, но вскоре был обнаружен будущими друзьями. Самуил с первых же минут общения выказал себя юношей незаурядным: «Ты понапрасну тратишь время в своей школе при синагоге. Тебе надо вступить в нашу академию», — сказал Азиз. «Никогда прежде я столь ясно не осознавал, что жизнь, уготованная мне отцом, не для меня», — думал Самуил, отправляясь во дворец. Что дальше?..

«Книга алхимика» — это как раз тот самый случай, когда простой пересказ сюжета не дает представления о книге. Хотя это не «интеллектуальная сага» и не экспериментальная литература, сюжет в «Книге алхимика», как и положено породистому тексту, играет роль каркаса и не способен передать всей богатой палитры романа, всей гаммы чувств… А чувств и чувственного в этом романе много, да и как по-другому… Придворная, военная и гаремная жизнь наполняет все ночи Арабской Испании.


В истории каждой страны найдется немало документов, подтверждающих чудесное спасение многих сотен людей, благодаря какой-нибудь пещере, туннелю или козьей тропе, но крайне редко козьи тропы способны остановить гибель цивилизации. Профессор Пинсон это знает, потому сам он остается в храме, а не идет вместе со всеми. (Его знание и его позицию разделяет и старуха Хуанита). Пинсону нужно еще успеть спрятать книгу и разминировать храм Святого Хайме. Если он сможет это сделать, он докажет свою преданность Идее, ведь Идеи — «это не только фундамент цивилизации. Это божественные искры, отделяющие порядок от хаоса, пробуждающие в сердцах надежду на лучшее, изумительные образы вечной вселенской гармонии».

«Книга алхимика» начинается с истории «внешней», которую автор называет прелюдией, в сердцевине ее стоит «вопрос совести» — Валенсия, апрель 1937 года, а заканчивается книга историей «внутренней» — Аль-Андалус, 1097 год, те самые две страницы книги Самуила, которые не захотел дочитать Пинсон. Именно читатель, в отличие от расстрелянного фалангистами профессора, прочтет книгу алхимика Самуила до конца, однако вряд ли он узнает из этого постскриптума больше, чем сам профессор перед смертью.

Собор стоит там же, где стоял, и на его шпиль как раз упали первые лучи утреннего солнца. «— Я сам залюбовался собором, когда подошел осмотреть трупы. Вероятно, увиденная красота и вызвала его улыбку», — скажет генералу-фалангисту капитан Маранда, исполнивший приказ генерала расстрелять бывшего члена правительства профессора Энрике Пинсона.

Когда гибнут цивилизации — виноваты все. Нет правды у гражданской войны. У каждого погибшего своя правда. Хоть в Севилье открытый судебный процесс устраивай, хоть казни публично на тихой площади подле собора.

Казнь профессора пройдет без особой помпы. Солдаты расстрельного взвода разрядят свои винтовки и побегут занимать очередь в бордель. «Свидетелей казни было немного — лишь несколько горожан, которых согнали в похоронную команду, да скучающая очередь солдат-арабов, выстроившаяся возле здания бывшей торговой компании, наскоро переделанного в публичный дом. Поскольку лишь некоторые из жительниц Суидадела-дель-Санто все еще могли оказывать соответствующие услуги после массовых изнасилований предыдущей ночью, очередь в публичный дом была достаточно длинной».

Последняя глава романа — одна из самых сильных в книге, и именно она убеждает нас в том, что у Адама Уильямса были все возможности сыграть на поле не просто серьезной, но даже элитарной литературы. «Книги Алхимика» — тот самый случай, когда заглянув в книжный магазин в надежде найти на стеллажах «что-нибудь эдакое из новенького», вы это новенькое получите, перескочите ли на новый виток существования, сказать трудно, но до конца романа доберетесь без труда, и то послевкусие, которое остается от книги, заставит вас хотя бы на время позабыть о границах двух литератур — «коммерческой» и «авторской».

«Книга Алхимика» — тот самый случай, когда наши попытки отделить литературу высокохудожественную от мейнстрима могут оказаться неудачными. Удастся ли читателю по ее прочтении перескочить на новый виток существования, сказать трудно, но до конца романа он доберется без труда, и то послевкусие, которое останется от книги, заставит его хотя бы на время позабыть о границах двух литератур — «коммерческой» и «авторской».

Все книги подборки

15.04.2019 11:10, @Labirint.ru



⇧ Наверх