«Просто я всегда старался оставаться таким, каким хотел быть». Алексей Иванов отвечает на вопросы читателей

Алексей Иванов ответил на самые интересные вопросы наших читателей, участвовавшие в конкурсе. Пятеро победителей, выбранных писателем, получают в подарок новую книгу «Тобол. Мало избранных» с автографом автора. Это — недавно вышедшая и долгожданная вторая часть романа-пеплума об интереснейшем отрезке российской истории.

Вопросы-победители и ответы на них


Наиль Халиков Читая Ваши книги, заметил, что чем дальше в глубь истории, тем больше оживает легенд и преданий. Напротив, чем ближе к современности, тем острее чувствуешь победу рационализма. Как Вы считаете, где пролегает грань между поэзией мифа и прозой истории? Какую эпоху можно условно считать водоразделом (по ту сторону еще верят в сказки, по эту — торжествует рацио)?

Алексей Иванов Уважаемый Наиль. Спасибо за интереснейший вопрос.

Вы правы: по мере приближения ко дню сегодняшнему, мифологичность времени уменьшается. Но не исчезает.

Дело не в фольклоре, не в наличии легенд, преданий или чудес. И не в господстве рационализма. Миф как таковой — это способ нации рассказать о себе. Миф может зарождаться просто сию же минуту — хоть искусственно, хоть естественно. И распространяется он «горизонтально» по принципу «глухих телефонов». Первый человек рассказывает второму о важном событии, второй — третьему, третий — четвертому, и так далее; какие-то детали выпадают из рассказа, какие-то становятся ярче; главное — чтобы сохранялось ядро пересказываемой истории. Постепенно оно и становится мифом, отражая в себе не только некий реальный сюжет, но и всю систему мировоззрения общества. В виде мифа некогда реальный сюжет и передается следующим поколениям.

Приведу пример из своего романа. В «Ненастье» в Афганистане мой герой объясняет своему младшему товарищу, что надо добыть автомат, из которого уже убивали человека: такой автомат не подведет в бою. Без сомнения, это вывод из какого-то реального случая, но такой вывод, какой уже превращается в миф. Безотказность оружия — важнейшее условие для солдата, и потому миф об автомате, который «уже изведал крови», среди солдат жизнеспособен. Иррациональность войны, подверженность солдата воле случая, наделяет вполне конкретную вещь — автомат — сакральными, трансцендентными чертами. Так и рождаются мифы. И потом, в другом эпизоде и в другое время, герой «Ненастья» слушает воспоминания бывших «афганцев» и понимает, что они пересказывают травмирующие психику сюжеты некоего «коллективного ужаса», а не свои личные случаи, потому что уже считают эти сюжеты частью своего личного военного опыта.

Так что граница мифологичности пролегает не во времени. Мифом становится то, что важно. И пока современность не может разобраться внутри себя с собой самой, не может понять себя, определить, что для нее важно, она не может породить миф. Как только поймет — миф сразу и явится. Вспомните недавние времена: «братки» и «малиновые пиджаки» — это тоже миф, и он появился очень быстро, потому что общество мгновенно опознало важность бандитов — вернее, опасность, исходящую от них. Как только начнем понимать себя, так сразу и начнем творить мифы. И отсутствие мифов в нашей нынешней жизни — печальное свидетельство отсутствия у нации жажды самопознания.

Юлия Туманская Скажите, пожалуйста, интерес к географии, путешествиям связан у вас хоть как-то с изучением школьной программы по географии? Умение анализировать и связывать воедино место-событие-личность вас научила школа или это ваше самообразование уже потом, после школьных лет?

АИ Уважаемая Юлия. Нет, школа меня этому не учила. К этому меня подвигли путешествия.

Объясню на примере. Мои родители водили меня в турпоходы по уральским рекам. На трех разных реках я встретил скалу под названием Ермак. Разумеется, у меня родился вопрос: а чем Ермак заслужил такое народное почитание? Свой подвиг он совершил вдали от Урала, и его деяния не особенно изменили жизнь людей на тех реках, где стояли скалы-Ермаки. В школьных учебниках по истории, конечно, говорилось о Ермаке, но в культуре — в советской литературе, в кино, в мультиках, — гораздо больше внимания уделялось совсем другим героям, скажем, Илье Муромцу. И Илья, и Ермак воплощают в себе нечто эпическое, и скалы тоже эпичны по образу, однако народ между Ильей и Ермаком выбрал Ермака. Чем он заслужил это — не в смысле своего дела, а в смысле своей идеи? То есть вопросы порождала территория. А в университете меня научили анализировать скрытые, латентные процессы в культуре. И оказалось, что многие из этих процессов не только «привязаны» к географии, но и детерминированы ею. И связка «место-событие» столь же неразделима, как связка «пространство-время». А «личность» в этой триаде выступает некой квинтэссенцией, персонификацией сути истории и географии, «события» и «места». Так и сформировались мои убеждения, в которых путешествия играют важную роль инструмента познания.

Елена Морозова Алексей, хочу задать вам вопрос, не связанный ни с одной из ваших книг (хотя, конечно, я их читала).

Как вы думаете, в чем причина агрессии, не желания развиваться духовно, культурно, неуважении к гуманистическим ценностям у многих русских людей? Есть ли в современном российском обществе интеллигенция? Могли бы русские интеллигенты стать героями ваших следующих романов?

АИ Уважаемая Елена. Агрессия — от невозможности что-либо изменить в мире. Эта причина объясняет агрессию, но, конечно, не оправдывает. Невозможность изменений — если уж копать самые глубокие корни — проистекает из того, что наше общественное устройство не предполагает свободу в качестве базового принципа. Что могут изменить несвободные люди — несвободные и социально, и ментально? Ничего не могут. Отсюда и агрессия.

Интеллигенция как проект уже ушла в прошлое. На исторической арене она появилась после отмены крепостного права. Помещики сняли с себя обязанность учить и лечить народ, и эту обязанность по своему почину приняли люди умственного труда — учителя, врачи, юристы, агрономы, инженеры и так далее. Первым общим делом интеллигенции было знаменитое «хождение в народ». Интеллигенция всегда имело миссию — просвещение, и адресат миссии — русскую деревню. Русскую деревню как особый культурный мир. Этот мир, претерпевая огромные страдания, неся чудовищные потери, все равно сумел пережить и столыпинские реформы, и Гражданскую войну, и коллективизацию, и Великую Отечественную войну. Причина — сохранение структуры: деревни. Но в 1974 году было принято Постановление партии и правительства «О ликвидации малых и бесперспективных деревень». По этому постановлению больше ста тысяч (!) «малых деревень» исчезло с лица земли. Жители были свезены в большие села — центры колхозных и совхозных «усадеб». И русская деревня как мир перестала существовать. Слишком маленькие деревни деградировали, слишком большие превратились в «полугородские». Интеллигенция лишилась адресата своей миссии. «Последним поклоном», «прощанием с Матерой» стала деятельность писателей-деревенщиков, которые оказались свидетелями гибели русской Атлантиды, которые оказались уцелевшими пассажирами «Титаника». На «деревенщиках» интеллигенция завершила свое существование как национальный культурный проект. Вместо нее остались буржуазные интеллектуалы: все те же люди умственного труда, но уже без миссии «для народа». Поэтому сейчас нет интеллигентов, хотя, безусловно, есть интеллектуалы с совестью и разными другими миссиями. Такие интеллектуалы и становятся героями моих произведений о современности: Служкин из «Географа», Моржов из «Блуды», Роман Артурович из «Псоглавцев». «Псоглавцы», кстати, объясняют и отсутствие интеллигенции, и отличие буржуазных интеллектуалов от интеллигентов.

Ольга Василевская В чем секрет интересных исторических книг?

АИ Уважаемая Ольга. Как ни странно, вовсе не в интересности исторических событий, которые положены в основу произведения.

Мне кажется, что существует два условия «интересности».

Первое — следование литературной традиции. То есть у произведения должен быть крепкий сюжет, яркие персонажи, образный язык, хорошая идея и выразительная историческая фактура. Плюс общая атмосфера.

Второе — соответствие свое эпохе. Это вовсе не означает, что исторический роман должен как-то «подмигивать» современности, иллюстрировать ее. Для исторического романа вообще неправильно быть «зеркалом современности». Исторические эпохи не накладываются друг на друга, не совпадают друг с другом и не объясняют друг друга.

Для романа важнее понимать, как устроен современный нарратив. А его базовый принцип — сюжет. Сюжет сейчас лежит в основе журналистского репортажа, художественного фильма и компьютерной игры. Под сюжет разрабатывается дизайн помещения и архитектура здания. Исторический роман тоже должен быть сюжетным — причем сразу на многих уровнях.

Как был устроен советский исторический роман? Главный герой делал то, что он делал в истории, а второстепенные герои олицетворяли судьбу своего социального класса. Сейчас задача усложнилась. У всех должны быть свои сюжеты, связанные с исторической ролью. Возьму для примера собственный «Тобол». В «советском» изводе роман заключался бы в том, что губернатор внедрял указы царя, зодчий страдал бы от невозможности воплотить свои замыслы, пленный томился бы в плену, крестьянин пахал на помещика, монах бы молился, и так далее. В современном формате — в том «Тоболе», который написал я, — губернатор интригует с китайцами, зодчий добывает кольчугу Ермака, пленный чертит карту Сибири, монах гонится за идолом, крестьянин копает курганы, и так далее. У каждого — свой сюжет, мотивированный историческим временем. Это и делает исторический роман интересным и актуальным.

Плюс талант автора.

Андрей Климин На рубеже 80-х-90-х вы были начинающим писателем-фантастом, в 90-е пробовали себя в реалистической прозе, потом был ряд исторических романов, социальная сатира, и вот роман-пеплум. Вы пишете в разных жанрах и каждый раз воссоздаете язык того времени, о котором пишете, наполняя тексты своих произведений устаревшими словами. С обывательской точки зрения Вы легко оперируете и не теряетесь в терминах и понятиях того времени, режущих слух и вызывающих иной раз недоумение у современного читателя. Как Вам удается в каждом произведении реконструировать языковую реальность того времени и не оттолкнуть при этом читателя? Что вы можете предложить для сохранения русского языка? Будут ли понятны Ваши произведения последующим поколениям? Спасибо Вам.

АИ Уважаемый Андрей. Для каждого романа я составляю свой словарь, вернее, свой словарь для каждой социальной страты. Например, для «Тобола» я составил словарь «петровского новояза» для вельмож и офицеров, старославянского языка для раскольников, некий «суржик» для ссыльного малоросса, «артиллерийский лексикон» для артиллеристов, «языческий лексикон» для инородцев, и так далее. Причем одних только словарей мало: нужно разработать еще и принципы речи для представителей разных культур и этносов. Тогда языковая реальность и оживет. Хотя одной лишь технологии, конечно, мало. Нужен вкус к языку, умение вживаться в язык, чтобы использовать его свободно и непринужденно; нужно слушать, как речь звучит. Нужно знать меру. Нужно не бояться быть непонятым.

А для сохранения языка необходима общая культура. Вот, например, сейчас почему-то стало нормой говорить «мужчина» и «женщина». Звучит это примерно так: «В своем романе Пушкин рассказывает о любви Евгения Онегина. Мужчина познакомился с Татьяной Лариной в деревне…» Это ужасно! Люди бывают «мужчинами» и «женщинами» в бане, а не в «Евгении Онегине». Те, кто пользуются таким называнием, не понимают, что человека опосредованно называют по его главному признаку, и Онегина можно назвать «героем романа» или «молодым дворянином», но не «мужчиной», потому что у Онегина главное — не половые признаки. И непонимание речи идет от общей культуры, а не от знания языка. С точки зрения языка в той фразе, которой я ужасаюсь, все нормально. А культура воспитывается и школой, и семьей, и обществом в целом. Я не знаю, как все это «организовать». Но наверняка есть специалисты, которые знают.

И я не знаю, будут ли мои произведения понятны «последующим поколениям». Мне это не важно. Я пишу для своих современников.

Как получить подарок

В течение 10 дней пятерым победителям на электронную почту, указанную при регистрации в Лабиринте, придет письмо от нас. Если вы — победитель, пожалуйста, не пропустите его и подтвердите свой почтовый адрес в течение семи дней после получения письма. Подарок будет отправлен вам в течение 3 месяцев со дня этой публикации. Спасибо за участие!

Больше интересных вопросов

Анна Как Вы стали тем, кем стали?

АИ Просто я всегда старался оставаться таким, каким хотел быть.

Имамыка Моя любовь к Вашим книгам началась с книги «Псоглавцы». Оторваться было невозможно, очень красочно расписан быт деревни в глухомани — и смешно, и грустно. Прочтя не одну Вашу книгу, возник вопрос: о каком времени Вам больше по душе писать? Прошлом или настоящем?

Пользуясь случаем, хочу Вам сказать огромное спасибо за Ваши книги! Они стали для меня глотком воздуха в серых буднях.

АИ Уважаемая Имамыка. Для меня нет каких-то особо интересных времен — прошлых или настоящих. Мне интересны некие «закрытые», самодостаточные сообщества или явления. О них я и пишу. В «Сердце пармы» это последнее древнерусское княжество, в «Золоте бунта» это сплав «железных караванов», в «Ненастье» это объединение «афганцев», в «Псоглавцах» — деградирующая деревня, и так далее. Поэтому я легко перехожу от исторического жанра к роману о современности. Однако, увы: современность сейчас почти не поддается описанию в формате реализма.

Причина в том, что в современности не остается действия. Современность утекает в слова, за которыми нет дела. Люди находят друг друга, ссорятся, бунтуют или развлекаются не в живом контакте друг с другом, а в соцсетях, по скайпу, по телефону. Но это не настоящие конфликты. Легко назвать подлеца подлецом в СМСке, когда нет риска получить по зубам. Легко поливать грязью сильных мира сего в Фейсбуке. А ты встреться с подлецом лицом к лицу, выйди с транспарантом на площадь!.. Один режиссер жаловался мне, что сейчас трудно снимать детективы: весь фильм люди говорят по телефонам, в конце на кого-нибудь надевают наручники. А где мордобои, погони, перестрелки? Что описывать писателю, если нет сюжета, а есть только отношения? Переносить в роман хомячилово из блогов? Поэтому о современности пишут либо в формате «автотекстов», либо через призму жанровой литературы, либо в искаженной проекции постмодернизма. А реалистические произведения «не работают». Исключения единичны.

Так что дело вовсе не в том, какое время интереснее.

Денис Родионов Сначала я думал, что ваши работы подходят для людей более старшего поколения, но после того как мне дали почитать вашу книгу «Золото бунта» я понял, как ошибался и вот уже который день не могу оторваться от нее.

Когда вы используете слова и старые названия вроде: рогожа, штуцер, дерюга, барка и т. д. (Я даже пошутил про себя, мол, когда же ты уже полностью перейдешь на старославянский.), что происходит с сознанием; насколько мышление старым языком помогает писать? Происходит ли отождествление себя в «лаптях» и появление какой-то особенной связи с миром прошлого; видна ли картина прошлого ясней? Или же это не более чем такой прием/инструмент/стилистика, которая нашпиговывает читателя для создания эффекта погружения?

АИ Уважаемый Денис. Я не мыслю «старым языком», я человек XXI века. Иначе вы и не смогли бы читать мой роман с интересом. Попробуйте почитать «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева, и вы увидите разницу.

Нам доступны только два «мира» прошлого — ландшафты и язык. Оба этих «мира» я и делаю «интерактивными». Но ни в коем случае не возрождаю их «в натуре», как поступают, например, ролевики. Для «активации» мира вовсе не обязательна тотальная реконструкция. Ведь, например, не нужно знать английского или немецкого языка, чтобы понять, что с вами говорит англичанин или немец, — достаточно звука речи или даже акцента, если говорят по-русски. Я и создаю эти акценты. И одной лишь лексики для «эффекта погружения» недостаточно. Нужно — в неком «переводе» — передать характер мышления человека былой эпохи и иной культуры, его мировоззрение, кругозор, ценности, и для этого специфическая архаическая лексика уже не годится. Надо говорить по-современному.

Артем Полин Мне очень интересно узнать у вас, как произошел переход от романа «Ненастье» о «лихих 90-х» к дилогии «Тобол», есть ли какая-то связь между книгами об эпохах глобальных перемен в России? И второй вопрос: существует ли так называемая сибирско-уральская литературная школа? Условно говоря, от Мамина-Сибиряка и Бажова через Крапивина и Валерия Залотуху до вашего творчества и Сальникова? Заранее спасибо, удачи!

АИ Уважаемый Артем. Некая взаимосвязь «Ненастья» и «Тобола» есть, но она неочевидна. Дело тут не в «переломных эпохах». «Ненастье» — образцовый реалистический роман, полностью соответствующий традиции. В «Ненастье» я «наигрался» классической традицией и в следующем романе решил ее модернизировать. И сделал это в «Тоболе». Исторический материал Тобольска петровской эпохи позволял видоизменить традицию, потому я к этому материалу и обратился.

Про литературу Урала мне надо оговориться. Залотуху я не читал. Сальникова читаю сейчас, но еще не закончил. Мамина-Сибиряка в этот ряд я бы не поставил. При всем уважении, Мамин-Сибиряк не увидел и не отразил сути Урала, и об этом сказал еще Бажов.

Я не думаю, что есть некая «уральская школа» литературы. Но есть некий тренд, который действительно объединяет многих разных писателей. Бажова, Крапивина, Славникову, меня. Этот тренд можно назвать «магическим реализмом». Он заключается в том, что в реалистическом произведении на равных присутствует фантастический элемент. Происхождение этого тренда, безусловно, уральское, потому что Урал «настраивает» на ощущение некоего «второго пласта» реальности. Однако у каждого автора фантастический элемент имеет свою природу. У Бажова это горнозаводский фольклор, возникший из контактов рабочих с инородцами. У Славниковой это литературная игра, основанная на соединении бажовских мотивов с европейской мифологией. У Крапивина это советская фантастика-фантазия, отталкивающаяся от советской же научной фантастики и сращенная с педагогическими концепциями детства. У меня — искусствоведческий анализ в мифологизированной форме. Все это очень интересно изучать и сопоставлять, но почему-то некому.

Yassy Как Вы интерпретируете магическую составляющую «Тобола»? Намерения колдующего просто совпадают с ходом событий? Или вера человека может воздействовать на мир? И совпадает ли магическая составляющая сюжета «Тобола» с Вашим личным мировоззрением?

АИ Уважаемый Yassy. Лично я — реалист. Я не верю ни в магию, ни в эзотерику, ни во что-то еще. Мистика в моих произведениях — это художественные конструкции, а не отражение моих убеждений. Мне гораздо интереснее разбирать мистику с точки зрения культуры; я занимался этим в «Хребте России», «Псоглавцах» и «Горнозаводской цивилизации».

Вы рассматриваете лишь языческую мистическую составляющую «Тобола». Но есть и православная. Видение мертвецов на площади перед уходом войска в поход, неугасимая свеча митрополита Иоанна, деревянный Христос, возвращение сгоревшего Авдония, живой мертвец в деревне раскольников, и так далее. Если брать в целом всю мистику, то она будет не магией (причиной сюжетных поворотов) и не сопутствующим элементом («декоративное» значение). Мистика будет иным регистром действия. Ну, предположим, вы идете по улице и переходите из света в тень, из тени на свет; ваше движение — единое и цельное, а регистры разные — «в тени» и «на свету». Вот так я использую и мистику. Веду действие в регистре реализма, потом переключаю на регистр мистики, потом обратно на регистр реализма, но действие сохраняет цельность и последовательность в обоих регистрах.

Все книги подборки

06.04.2018 13:10, @Labirint.ru



⇧ Наверх