На берегах познания. Новые работы по истории и культурологии

Литература нон-фикшн — многообразный, неисчерпаемый мир. Книголюбов привлекают традиционные и новаторские форматы, знакомые и неизведанные темы. В числе осенних новинок рынка нехудожественной литературы — комментарий видного филолога к классическим мемуарам и сборник научно-кулинарной эссеистики, монография о российском императорском дворе первой половины ХVIII века и анализ «нехороших» видов досуга в послереволюционном Петрограде.

Что случилось в Эльсиноре

Пьер Байяр, автор серии парадоксальных (иногда с привкусом мистификации) книг о классиках мировой литературы на сей раз замахнулся на Шекспира. Фигура эта уже не одно столетие привлекает любителей тайн. Излюбленная тема исследователей — проблема авторства произведений, выпущенных под именем Шекспира.

Немало опубликовано и различных интерпретаций «Гамлета». В работе «Дело Гамлета. Диалог глухих» Байяр взглянул на великую трагедию под психоаналитическим углом, опираясь, среди прочего, на версии крупного британского шекспироведа Джона Довера Уилсона, автора книги-расследования 1935 года о событиях в Эльсиноре.

В «Гамлете», отмечает француз, много недосказанного, много «неправдоподобных несообразностей». Эта трагедия породила множество исследовательских гипотез. Для Байяра особенно важны работы Фрейда, Юнга, Адлера, Лакана. Автор временами углубляется в вопросы текстологии и восприятия произведений. В случае с «Гамлетом» есть «общий текст» пьесы (канонический, опубликованный в образцовых изданиях) и есть «текст единичный, являющийся продуктом индивидуального подхода». Проблема осложняется и тем, что эта пьеса порой выпускалась в старину с сокращениями, в адаптированном варианте для сцены, с купюрами по политическим и эстетическим требованиям и т.д. «Как проникнуть в тайну произведения, до такой степени открытого самым разным комментариям, что оно само в конце концов растворяется в истории своих прочтений?» — вопрошает Байяр.

По его наблюдению, Гамлет выступает своего рода частным детективом: узнав от «призрачного» источника информацию об убийстве, начинает следствие, используя ловушку для подозреваемого (пьеса «Убийство Гонзаго» с дополненным текстом) и отвлекающий прием (имитация безумия). Но если, в свою очередь, сыщику уподобится шекспировед, также возникает множество вопросов. Вот, к примеру, тайна дуэли Гамлета-отца и старого Фортинбраса: не было ли в ней жульничества, подобного тому, что случилось в поединке Гамлета и Лаэрта? Какую роль в той дуэли сыграл Полоний? Не разыгрывалась ли там, помимо датских и норвежских земель, еще и... Гертруда? Кстати, она ведь могла быть соучастницей убийства мужа.

Почему Гамлет так грубо разговаривает с Офелией, на какие ее прежние поступки он намекает? Не свидетельствует ли это о психическом нездоровье принца (как и эпизоды с призраком)? В тексте трагедии, отмечает Байяр, есть прямые указания на симптомы душевной болезни Гамлета. И если внимательно проанализировать эту придворно-криминальную драму, то может появиться версия, способная совершить настоящий переворот в шекспироведении. А ключом к разгадке способна стать вечно остающаяся в тени сцена пантомимы перед театральным представлением.

Полистать книгу


Гастрономические штудии

Даже те, кто не часто открывает труды шекспироведов, каждый день сталкиваются с «гамлетовскими» вопросами относительно еды. Примерно такими: «Кто будет варить кофе и что к нему подать? Один круассан или два? Что взять с собой на обед в офис? С кем и — главное — где можно будет приятно пообедать? Суши или пицца на ужин? И кто будет готовить в выходные?» По мнению авторов книги «Искусство есть по-умному», еду и все что с ней связано, можно воспринимать исключительно в повседневном аспекте. А можно взглянуть на эту тему в ином ракурсе.

Мелани Мюль и Диана фон Копп при подготовке книги вооружились не только ножом и вилкой, но и трудами диетологов, маркетологов, кулинарных писателей, психологов, социологов, нейробиологов, философов, а также образцами народной мудрости. Изучили результаты экспериментов, проведенных учеными разных стран. Простым гастрономическим действиям авторы находят научное (но не скучное) толкование, с примерами из жизни и ссылками на экспертов. Каждое эссе имеет вкусный завлекательный заголовок, легко усвояемое содержание и увенчано кратким изящным выводом.

Еда — понятие многогранное. Это и домашние застолья, и фаст-фуд на бегу, и служебная столовая, и крохотная кофейня, и фешенебельный ресторан. Психологи даже придумали термин «фуд-радиус» для обозначения местности в радиусе нескольких километров от дома, где мы утоляем ежедневный голод и удовлетворяем свои кулинарные прихоти. Чтобы изучить свой фуд-радиус, нужно прогуляться по району и осмотреться. Это поможет «по-настоящему разобраться, что и как вы едите».

Еда — предмет исследований ученых разных специальностей, в том числе антропологов и эволюционистов. Благодаря умению готовить человек стал умнее: «энергии из приготовленной на огне пищи хватило, чтобы развивать мозговые структуры». Приготовление горячей еды способствовало развитию социальных отношений и стало настоящим цивилизационным прорывом.

Еда — объект внимания маркетологов, пиарщиков, рекламистов. (Как и любой другой товар, продаваемый за деньги.) Авторы рассказывают о том, как пищевая промышленность зарабатывает на наших слабостях и для усиления вкуса добавляет в продукты разные вещества. И на какие уловки идут хозяева супермаркетов, чтобы убедить нас купить не такие уж нужные нам продукты. И как шкворчание стейка и шипение пивной пены побуждают раскошелиться посетителей бара.

Еда — это целая индустрия по производству кухонной мебели, посуды и всяческих аксессуаров для домашней готовки. Авторы предлагают читателям подумать: а нужна ли вам новомодная кухня с высокотехнологичными гаджетами и продвинутым дизайном? Ведь это сплошной соблазн, там вам захочется постоянно жевать. При этом авторы вынуждены признать: хоть кулинарии ныне отводится все больше места на телевидении и в интернете, в целом же кулинарное искусство сегодня переживает не лучшие времена. Повсюду засилье концентратов, полуфабрикатов, в лучшем случае — готовой еды навынос.

Еда — это целый мир. Даже подбор музыкального сопровождения к приему пищи с недавних пор поставлен на научную основу. Оксфордские ученые выяснили, какие звуки повышают чувствительность вкусовых рецепторов, и на основе этого сформировали плей-лист для самолетов.

Еда — это искусство. Недаром это слово набрано крупными буквами на обложке. Любой прием пищи можно при желании превратить в гастрономический перформанс. А работы американского кондитера Кейтлин Фриман, как сообщают авторы книги, вдохновлены произведениями живописи: торты «Мондриан», «Матисс», «Уорхол». Ее съедобные шедевры пользуются популярностью у сладкоежек и среди любителей творчества этих художников.

Полистать книгу «Искусство есть по-умному»


Придворная жизнь в новой столице

Книга британского историка Пола Кинана переносит нас в российскую столицу петровских и елизаветинских времен. Название исследования звучит фундаментально: «Санкт-Петербург и русский двор. 1703–1761». Автор рассматривает город на Неве как сознательную попытку Петра I «создать полигон для конкретных социальных и культурных преобразований России, на фоне дальнейшего развития ее связей с остальной Европой». И в то же время Петербург начала и середины ХVIII века для Кинана — это не Россия в миниатюре; в своей работе он рассматривает государство и его столицу в различных ракурсах. Акцент сделан на особенностях царского двора и российской придворной жизни.

Замысел построить новую столицу и большой порт на балтийском берегу появился у Петра еще в середине 90-х годов ХVII века. Во время Великого посольства молодой царь посетил крупные европейские города (Рига, Кенигсберг, Амстердам, Лондон, Лейпциг, Дрезден, Прага, Вена) и везде подмечал что-то полезное для своего нового проекта. Эти наблюдения и идеи пригодились Петру, когда он приступил к проектированию и строительству Петербурга. Это был не просто город, но воплощение новой государственной идеи. В планировке кварталов и улиц, в облике домов и порядке заселения столицы отражался регламент империи, создаваемой Петром. Во многих отношениях Петербург представлял собой «заранее продуманный проект, пусть и не всегда хорошо скоординированный и последовательный». По мысли Петра, здесь всё должно быть образцовым: ведь в городе жила царская семья, находились придворные службы, органы военной и гражданской власти, размещалась Академия наук и другие научные и образовательные учреждения.

Свою роль в формировании образа северной столицы сыграли реки, на которых она построена. Стремясь развивать мореходство, Петр даже запрещал строительство мостов, побуждая всех горожан передвигаться под парусом или на веслах. В годы его правления регулярно проводились парады кораблей на Неве (в том числе трофейных), «водяные ассамблеи»; появилась мода на матросские костюмы. Уже в 1704 году царь повелел разбивать в городе сады — они становились символом земного рая, «парадиза» и важным социальным пространством. В планировке садов воплощалась идея покорения природы. Петр выписывал из-за границы растения, голландских садовников, заказал французскому архитектору Леблону план большого сада, включавшего и ныне существующий Летний сад. Он сам участвовал в планировании и сооружении Петергофа, Екатерингофа и Стрельны, в разработке придворных церемониалов.

Петр лично контролировал ход застройки города. Во время поездки по Европе он скупал книги по архитектуре и фортификации, чтобы потом претворять в жизнь эти идеи. Особенно внимательно царь присматривался к опыту городов, стоящих на морском берегу в устье больших рек. Но, в отличие от них, Петербург был новым проектом и поэтому давал возможность сразу разрабатывать единый замысел. После Полтавской победы строительство города развернулось в полную силу, возводились дворцы и административные здания, архитектору Трезини император заказал проекты образцовых жилых домов. Впрочем, переселение людей (от дворян до купцов) в новую столицу было во многом принудительным. А когда открылся первый российский общедоступный музей — Кунсткамера, посетителям в качестве приманки бесплатно предлагали кофе или водку. Европеизация России шла трудно, но Петр волевым усилием сумел создать на берегах Невы «новый Амстердам» и обновить придворные традиции.


Прогулки по поэтическому Петрограду

Революция 1917 года упразднила придворные церемониалы, да и саму империю. Во многом был разрушен привычный уклад жизни петербуржцев. Но и в трудные годы военного коммунизма город по-прежнему оставался центром российской литературы. О финальном аккорде Серебряного века — событиях 1918–1922 годов — рассказывает знаменитая книга поэта и прозаика Ирины Одоевцевой «На берегах Невы». Написанная за границей, книга эта уже более трех десятилетий переиздается в России, признана классикой отечественной литературной мемуаристики. Это яркое, увлекательное произведение, многие фрагменты которого разошлись на цитаты. Хорошо известна и судьба самой писательницы, вернувшейся в Россию в 1987 году после 65-летней эмиграции. Но у читателей разных поколений нередко возникал вопрос: насколько достоверны эти воспоминания? Кроме того, многие реалии, цитаты и даже умолчания в этой книге давно нуждались в комментарии.

Подробный путеводитель по книге Одоевцевой написал литературовед Олег Лекманов, автор многих статей и книг о русских писателях ХХ века. Комментарий, объединенный под одной обложкой с текстом книги «На берегах Невы» в редакции 1988 года, он начинает с краткой биографической справки об авторе и предыстории появления мемуаров. К концу 50-х годов Ирина Одоевцева (настоящее имя Ираида Гейнике) была автором трех романов и пяти сборников стихов. Знакомые все чаще предлагали ей написать мемуары о литературных событиях первых послереволюционных лет в Петрограде. Ведь она тогда слыла любимой ученицей Гумилева, общалась с Мандельштамом, Ахматовой, Лозинским... Именно в ту пору Одоевцева познакомилась со своим будущим мужем, поэтом Георгием Ивановым. И в первой половине 60-х годов в эмигрантской периодике стали появляться ее мемуарные очерки, позже объединенные в книгу «На берегах Невы». Но, как установил комментатор, далеко не все описанные в ней встречи и разговоры с замечательными поэтами Серебряного века соответствовали реальным событиям. В главах, посвященных Гумилеву и членам «Цеха поэтов», она делилась собственными воспоминаниями, с другими же литераторами была знакома шапочно и длительных бесед не вела. Но писательнице хотелось воссоздать широкий литературный круг Петрограда рубежа 1910–1920-х годов, напомнить читателям о многих достойных именах. И тогда она прибегла к методу литературной компиляции. Эпизоды об Андрее Белом, Федоре Сологубе, Михаиле Кузмине и некоторые другие созданы ею путем обработки чужих текстов — статей, воспоминаний, исследований. Чаще всего, отмечает комментатор, она заимствовала сведения из очерков Георгия Иванова и Владислава Ходасевича. В дело шли и устные рассказы знакомых. Из 60-х годов эпоха Гумилева и Блока уже воспринималась как баснословное, легендарное время. В конце концов, каждый писатель имеет право на домысел и долю условности. «Сознательно она выдумывала редко, <...> однако неизбежные провалы своей памяти заполняла в тексте приблизительными сведениями с легкостью необыкновенной», пишет Лекманов Общую же атмосферу петроградской жизни Одоевцева целиком воссоздавала по памяти. Именно за эту ауру, за легкое перо и романтический дух мемуарные книги Одоевцевой и любят читатели. Самым любопытным из них, безусловно, будет интересно узнать, что входило в состав академического пайка в 1919 году и насколько значительной в те годы была сумма в 200 тысяч рублей (якобы увиденных Одоевцевой в ящике стола Гумилева-заговорщика). А некоторые читатели, руководствуясь топографически точным путеводителем, смогут отправиться на экскурсию по адресам, где разворачиваются события книги.

Полистать «Путеводитель по книге Ирины Одоевцевой На берегах Невы»


Рискованные развлечения эпохи нэпа

Другой аспект петроградской жизни первых послереволюционных лет предстает в исследовании Светланы Ульяновой и Ильи Сидорчука «Пагубные страсти населения Петрограда — Ленинграда в 1920-е годы». Здесь соединилось многое: история повседневности, социология, криминальная хроника. Материал этот известен в том числе по детективным книгам и фильмам. Авторы же придали ему научный систематизированный вид. Плакаты и редкие фотографии 20-х годов, воспроизведенные в книге, отлично передают атмосферу эпохи.

20-е годы. Гражданская война окончена, в стране введен нэп. В Петрограде, как и в других городах страны, открываются клубы, рестораны, пивные. Появились зажиточные граждане, еще недавно, казалось, ликвидированные как класс. Пока вожди в своих кабинетах спорят о темпах строительства социализма, простые рабочие и служащие ищут способы провести свободное время. Кто-то идет в музеи, театры и кинематографы, а кто-то выбирает для проведения досуга казино или подпольный притон. Значительная часть жителей Петрограда искала в ту пору острых ощущений. После войны, голода и разрухи, после десятилетнего «сухого закона» многие соскучились по веселому времяпрепровождению. Хотели не просто поесть и выпить, но и «культурно посидеть». Над игорными клубами, бильярдными витал дух азарта и бесшабашности. «По ночам около них стояли вновь заполнившие улицы извозчики-лихачи, развозя подгулявших, а крики пьяных мужчин и женщин оглашали улицы», пишут авторы. Этот «угар нэпа» нашел широкое отражение в литературе тех лет.

То было и время расцвета уличного хулиганства. Власть, занятая борьбой с контрреволюцией, недооценила размах этого явления. «Хулиганство в городах Советского Союза в 1920-е гг. принимало массовые масштабы. Ленинград не был исключением. Улицы и целые районы по вечерам становились местом полного господства хулиганов, с которыми не могли справиться ни милиция, ни организованные сознательные граждане», читаем в книге. Особенно «славились» в этом отношении Лиговский проспект, район Нарвской заставы, Васильевский остров. Даже в районе Смольного бесчинствовала шайка. Опасными местами становились в темное время парки культуры и отдыха. Многие из задержанных пытались прикрываться пролетарским происхождением и фронтовыми заслугами. Но после нескольких нашумевших происшествий (уже на грани бандитизма) органы правопорядка взялись за хулиганов всерьез.

К девиантным формам досуга в то время относились также увлечение заграничными танцами и модой, «буржуазной» музыкой, а также участие в различных религиозных группах. Попутно шла борьба с «есенинщиной», упадничеством и прочими «чуждыми явлениями». Пресса и плакаты пропагандировали физкультуру, культурный досуг и просвещение. К началу 30-х годов, констатируют авторы, бум рискованных развлечений понемногу утих. Власть закрыла наиболее злачные частные заведения Ленинграда и перешла к решительному наведению порядка в сфере досуга. Кокаинистов и женщин легкого нрава ждал народный суд. Многие потом в городе — кто с ностальгией, а кто и со страхом — вспоминали «веселые двадцатые годы».

09.11.2020 12:22, @Labirint.ru



⇧ Наверх