Андрей Мирошкин. В созвездии классиков. Новые издания гуманитарной тематики

Начало осени принесло большой урожай новинок гуманитарного профиля. Здесь есть что выбрать книголюбам с разными вкусами и специализациями. В числе примечательных изданий — сборник эссе нобелевского лауреата из Южной Африки, воспоминания дочери знаменитого российского писателя, цикл очерков о «незаметных» участниках больших исторических событий.

Очерки московской культуры

В сентябре вышла в свет новая работа Соломона Волкова «Москва / Modern Moscow. История культуры в рассказах и диалогах». Известный автор выступил на этот раз в комбинированном жанре, соединив два своих излюбленных формата — обстоятельную беседу с деятелем искусства и очерк по истории культуры. В свое время Волков написал исследование о культуре Санкт-Петербурга за три века его существования. Теперь пришла очередь Москвы. «Книжка моя посвящена московской культуре от восхода звезды Чехова-драматурга до Пригова и Венедикта Ерофеева», — так определяет автор хронологический диапазон своей работы. Книга построена как цикл тематических блоков (литература, театр, живопись, кино, музыка, «московский постмодернизм»): в каждом из них помещены очерк о какой-либо крупной исторической персоне и интервью с современным деятелем московской культурной сцены. Вообще, взаимоотношения «исторического» и «современного» сюжетов в книге — отдельная тема для размышлений; очерки и интервью связывает прихотливая, тщательно продуманная драматургия.

Как раз с театрального сюжета Волков и начинает. Эпоха Чехова и создания Московского художественного театра — один из узловых моментов истории города и, одновременно, истории российского искусства. Профессиональный драматический театр существовал к тому времени в России уже полтора века. «Москвичи и раньше были заядлыми театралами. Они неизменно заполняли свой любимый Малый театр, от души хохотали на тамошних комедиях и обливались слезами на мелодрамах, восхищаясь своими артистическими кумирами <…> В Малом театре публика чувствовала себя как дома. Это было место отдыха и развлечения». И вдруг появился театр, куда входили благоговейно, как в церковь, где увиденное глубоко переживалось. Постановки МХТ, отмечает Волков, заставляли москвичей задуматься о главном: о смысле жизни.

Позже система Станиславского оказала мощное влияние на мировой театр. Москва в начале ХХ века «оказалась мощнейшим трамплином для трансформации и модернизации мирового театра», и московский «след» в западном театре приметен и в наши дни, уверен автор. Его собеседник, ректор ГИТИСа Григорий Заславский, размышляет о рождении ряда выдающихся театров на рубеже ХХ и ХХI веков — в том числе Мастерской Петра Фоменко и Студии театрального искусства Женовача в Москве. Собеседник говорит также о судьбе МХАТа с 1970 года до наших дней, о закате великих театров советского времени, о театральной молодежи. Любой театр (помимо прочего) — это, по мнению Заславского, «место приложения сил большого числа идеалистов, и эти самые идеалисты не переводятся».

Для разговора о живописи (и — шире — о коллекциях и музеях изобразительного искусства) Волков напоминает историю собрания картин Сергея Щукина и интервьюирует директора ГМИИ имени А. С. Пушкина Марину Лошак. Беседа с кинокритиком Антоном Долиным и очерк о Сергее Эйзенштейне и Григории Александрове составили блок о кино. Музыкальная подборка включила эссе о точках соприкосновения Дмитрия Шостаковича и Евгения Евтушенко, а также интервью с оперным режиссером Дмитрием Бертманом, который поведал о новой российской музыке, московских оперных театрах и концертных залах.

Литературный процесс представлен у Волкова очерками о некоторых эпизодах творческой биографии Михаила Булгакова и Бориса Пастернака, а также беседами с литературным критиком Галиной Юзефович и директором Государственного музея истории российской литературы имени В. И. Даля Дмитрием Баком. Последний, среди прочего, говорит о «московском тексте» в русской литературе, о писателях-москвичах ХIХ века и о постепенном уходе «аналоговой» письменной традиции (бумажные книги, каталоги на карточках).

Книга эта — цветник искусств, созвездие классиков. Собеседники Волкова подчас «перекликаются» между собой, показывая родство культурных процессов в разных сферах. Так же и в событиях начала и середины ХХ века внезапно проявляются черты сходства с московскими культурными реалиями наших дней.

Литературные эссе нобелевского лауреата

Следующая из новинок осени целиком посвящена литературе. О произведениях знаменитых писателей рассказывает в своей книге «Толстой, Беккет, Флобер и другие» Джон Максвелл Кутзее. За последние годы в России переведены и опубликованы все романы лауреата Нобелевской премии по литературе 2003 года — в том числе такие программные его вещи, как «Бесчестье», «В ожидании варваров», «Жизнь и время Михаэла К.», «Детство Иисуса». На этот раз южноафриканский классик предстал перед читателями в своей иной ипостаси — литературоведческой (он много лет, до выхода на пенсию, преподавал филологические дисциплины в университетах ЮАР и США). Собранные в нынешний сборник 23 эссе публиковались в 2000 — 2010-е годы в периодических изданиях разных стран. Впервые переведенные на русский язык, эти работы знакомят читателя с малоизвестной стороной творчества Кутзее и приоткрывают малоизученные страницы мировой литературы.

Кутзее-эссеист — это ученый и писатель в одном лице. Опираясь на глубокую эрудицию, он создает изысканные литературоведческие миниатюры. Кутзее пишет об предыстории создания произведений, анализирует сюжет, стиль и контекст, рассказывает о биографии автора, о реакции современников и потомков (в том числе критиков и исследователей) на эту книгу. О каждой книге он сообщает какую-нибудь забытую и запутанную историю. Ищет таинственные нити, связывающие биографию и произведение.

Так, за внешней сюжетной канвой романа Натаниэля Готорна «Алая буква» (романтическая аллегория с элементами готики) он обнаруживает глубинные устремления, в частности, желание автора «размежеваться со своими предками-пуританами». Приводит и комментирует также отзывы Германа Мелвилла и Генри Джеймса на этот роман.

Он отмечает, что «Славный солдат» Форда Мэдокса Форда — «роман не о войне (вопреки названию), а об институте брака в эдвардианской Англии», а также «исследование цивилизации и ее недовольств». Лучше других писателей начала ХХ века Форд раскрыл сущность европейских «славных» людей и противоположных им «никудышных». Впрочем, проза этого плодовитого и некогда популярного романиста в целом не выдержала испытания временем, признает Кутзее.

Роман Филипа Рота «Немезида» он увязывает с мифом об Эдипе, заодно вспоминая и другие известные книги о стремительно распространяющихся вирусных болезнях — «Дневник чумного года» Даниэля Дефо и «Чуму» Альбера Камю. По мнению исследователя, в рассказе об эпидемии полиомиелита в 1944 году Рота интересует не только поведение жителей Ньюарка, но и «вопросы судьбы и свободы».

Иные эссе из сборника кажутся «конспектами» к ненаписанным пока что романам Кутзее. (Вспомним, что его «Осень в Петербурге» создана по мотивам биографии Достоевского.) В разговоре о «Страданиях молодого Вертера» он ссылается на повесть Томаса Манна «Лотта в Веймаре», где переосмыслен случай из жизни Гете, и объясняет значение «Поэм Оссиана» для немецких стихотворцев второй половины ХVIII века. Анализирует жизненный путь Роберта Вальзера и скорбит о его пропавших без вести романах. Объясняет, сколь важна для понимания «Госпожи Бовари» переписка Флобера с Луиз Коле. И пытается разгадать суть духовного послания, содержащегося в повести Толстого «Смерть Ивана Ильича».

Второстепенные персонажи истории

Еще один сборник небольших текстов — «Парикмахер Марии-Антуанетты и другие причуды истории» Фредерика Ришо. Как-то на книжной ярмарке этот писатель раздавал автографы по соседству с известным французским романистом, которого окружала внушительная толпа поклонников. Ришо же довольствовался куда более скромной ролью. Из этого эпизода родился замысел цикла мини-очерков о «второстепенных», забытых персонажах исторических событий. Это те, о ком редко упоминают биографы, кто всегда остается в тени, на заднем плане. Получилась россыпь познавательных, а в чем-то даже и поучительных историй. Материал писатель заимствовал из самых разных источников — от трудов Плутарха до популярных комиксов.

Велосипедист, двигавшийся с самой медленной скоростью за всю историю гонки Тур де Франс. Пастух, возглавивший французское войско после казни Жанны д’Арк. Кучер Наполеона, спасший его от смерти во время покушения 1800 года, когда от взрыва погибло более 20 человек. Пионер авиации Шарль де Ламбер, установивший несколько рекордов в 1900-е годы, но умерший спустя 35 лет в бедности. Джеймс Бонд, видный ученый-орнитолог начала ХХ века, чье имя позаимствовал для своего героя Ян Флеминг

Расположение очерков кажется на первый взгляд бессистемным, но при более внимательном чтении в книге обнаруживаются некие серии и циклы. Например, среди персонажей — первый корреспондент Associated Press, погибший при исполнении профессиональных обязанностей, и последний (на сегодняшний день) человек, побывавший на Луне. Две истории связаны с похищением тел из могил, три — с современниками Марии-Антуанетты. А вот очерки на тему «украденная слава»: Колумб приписал себе открытие Америки (меж тем как в действительности первым берег нового континента увидел матрос Родриго де Триано), а инициатором строительства Суэцкого канала, вопреки распространенному мнению, был вовсе не Фердинанд де Лессепс. Ряд персонажей имеют отношение к знаменитым историям, в которых фигурировали автомобили и дорога (убийство Кеннеди, полицейская погоня за Бонни и Клайдом, фотография четверки «Битлз», переходящих Эбби-Роуд, и т. д.). В книге можно углядеть черты пародии на старинные «антологии интересных случаев».

Исторические байки, анекдоты и курьезы в изложении и с комментариями Ришо приобретают подобие неких философских притч. Вот, например, Руф, древнеримский аристократ из Помпеи, в жизни которого «все пошло прахом из-за Везувия». Но не все так плохо с точки зрения вечности: ведь до наших дней дошел его портрет-шарж, выполненный кем-то на стене дома.

Будни творческой публики

Однако вернемся к отечественным реалиям. После биографий Владимира Шухова, Алексея Щусева, московских градоначальников ХIХ века, а также ряда работ о районах и улицах Москвы историк и писатель Александр Васькин выпустил книгу «Повседневная жизнь советской богемы от Лили Брик до Галины Брежневой». К этой, казалось бы, легкомысленной теме автор подошел со всей серьезностью. Перед читателем развернута картина нравов людей творческого труда и свободных профессий.

Историк начинает рассказ с экскурса о парижской и дореволюционной богеме. Конечно, революция 1917 года значительно сузила возможности самовыражения творческой интеллигенции. Да и само слово «богема» воспринималось властями и частью общества как нечто чужеродное социалистическому образу жизни. Однако даже в самые трудные годы российская богема не расставалась со своими привычками.

А собственно, что это и кто это — советская богема? По мнению автора книги, советская богема была полной противоположностью богеме истинной (то есть существовавшей в буржуазном социуме). Она очень ценила комфорт и любила деньги; ради этого комфорта готова была идти на любые компромиссы с режимом; вещизм для нее был выше свободы творчества. По-настоящему богемных персонажей (таких, как художник Анатолий Зверев) в ее среде было немного. Эта псевдобогема, резюмирует Васькин, «на самом деле была творческой интеллигенцией». Вдобавок при советской власти одним из важнейших направлений жизни богемы стала борьба с цензурой и прочими формами государственного ограничения. Это отнимало немало творческих сил, а подчас превращалось в самоцель, в некое культурное диссидентство.

Очерки истории богемы Васькин пишет широкими мазками, не жалея сочных красок. Пережив период военного коммунизма (когда в Москве, для помощи голодающей интеллигенции, в реквизированной усадьбе Соллогубов ненадолго открывался Дворец искусств), отечественная богема развернулась в эпоху НЭПа. В тот период сам нарком просвещения Луначарский был законодателем богемных вкусов: в своей двухэтажной роскошной квартире в одном из арбатских переулков он вместе с женой-актрисой устроил салон, где бывали писатели, живописцы, театральный бомонд, а также действующие политики. Процветали частные рестораны, литературные кафе; светские дамы заказывали в многочисленных ателье наряды по новейшей моде. Художники устраивали вечеринки в просторных мастерских — например, у Георгия Якулова на Большой Садовой собиралась яркая творческая публика, от Мейерхольда до Есенина (там он, кстати, и познакомился с Айседорой Дункан). Знаменитыми богемными персонажами 20-х — начала 30-х годов были писатели Борис Пильняк и Анатолий Мариенгоф. Показы новых картин и чтения стихов, ночные кутежи, «художественный беспорядок» в быту и свободный график работы, бесконечные споры с друзьями об искусстве — вот, в упрощенном виде, главные признаки богемной жизни в любой стране. Однако в советской России власть стремилась ввести всю эту вольницу в твердо установленные рамки и не допускать «морального разложения». В 1932 году, напоминает автор, «богему разогнали по творческим союзам». В последующие десятилетия партийные чиновники боролись с «богемностью», но искоренить это явление не смогли. Ведь беспорядочный образ жизни — неотъемлемая черта многих людей искусства.

Творческая публика не может существовать без общения. И в 30-е, и в 70-е годы у советской богемы были свои излюбленные места встреч. В ресторане гостиницы «Националь» в 40-е — 50-е «царил» Юрий Олеша, к которому присоединялись то Михаил Светлов, то кто-нибудь из молодых поэтов. В Доме актера, куда пускали строго по членским билетам, за столиками собирались звезды «Современника» и Театра на Таганке. Свой круг постоянных гостей был и в мастерской сценографа Бориса Мессерера, и в бараке близ железнодорожной станции «Лианозово», где в 50-е — 60-е жил с семьей художник Оскар Рабин, и в квартире американского журналиста Эдмунда Стивенса, чья жена Нина покровительствовала непризнанным писателям и живописцам, и в кафе на Неглинной, где в 70-е годы поставили одну из первых в Москве эспрессо-машин. В домашнем «салоне» Лили Брик собирались постаревшие поэты-футуристы, литературоведы, кинорежиссеры, заграничные гости. «Южинский кружок» объединял философов и литераторов мистического толка. Особняком стояли ресторан «Арагви» на улице Горького, куда по-соседски заходили обласканные властью поэты и композиторы (именно там Сергей Михалков узнал о конкурсе на текст нового Государственного гимна) и ресторан «Прага», где по традиции устраивались банкеты по случаю присуждения Ленинской премии. Впрочем, некоторые ее лауреаты в своей неофициальной жизни тоже были вполне богемными персонажами.

Корней Чуковский глазами дочери

Но некоторым творческим людям совершенно чужды богемные привычки. Таким был Корней Чуковский. Он всегда ненавидел праздность и застолья, пустопорожнюю болтовню и светские ритуалы. От шумных компаний он часто сбегал к себе в кабинет — к любимым книгам, незавершенным рукописям, корректурам. Это был неустанный труженик, настоящий подвижник литературы. Любовь к слову, к культуре он прививал и своим детям. Лидия и Николай Чуковские стали известными писателями.

В начале 70-х годов Лидия Корнеевна написала книгу воспоминаний «Памяти детства». В новое ее издание включены многочисленные семейные фотографии, виды Куоккалы и ее окрестностей начала ХХ века, рисунки, автографы. Это живая, лиричная, насыщенная уникальной информацией повесть об отце. Центральная часть воспоминаний — рассказ о начальной, «докрокодильской» поре творчества Чуковского. В 1900–1910-е годы он, успешный критик-фельетонист и гастролирующий лектор, с семьей жил на берегу Финского залива, и дети могли наблюдать отца в дачном, загородном быту. Чуковский тех времен для Лидии и ее братьев — молодой папа, добрый великан и волшебник, выдумщик и непоседа. «От него мы всегда ожидали веселого чародейства», рассказывает мемуаристка. Чуковская показывает удивительную атмосферу этого творческого дома. Корней Иванович по собственной методике учил своих детей английскому языку и сам делал «всю черную мужскую работу по дому», подавая детям пример трудолюбия. А еще — управлял шлюпкой (грести его научил в Одессе одноклассник Борис Житков), нырял, ходил на лыжах, регулярно отправлялся с детьми в «путешествия» по окрестностям.

А в будни напряженно работал за плотно затворенной дверью кабинета. Каждую статью Чуковский создавал как поэму. Чтобы погрузиться в сочинительство, зимой он нередко убегал из многолюдного дома на чью-нибудь пустующую дачу и там без стола, в пальто, валенках и шапке, в одиночестве писал. «В руках дощечка с бумагой, опертая на острые колени, и карандаш. Кругом, на полу, раскиданы книги и исписанные листы. Изо рта валит пар».

Однажды он взял 6-летнюю Лиду с собой в Петербург, на свою публичную лекцию в Тенишевском училище, и дочь с «верхотуры» зрительного зала следила за ходом этого первого в ее жизни литературного мероприятия. Многое в своей профессиональной работе она переняла от отца. Основы жизненных принципов были заложены в ту же пору. Но многое тогда началось и для самого Чуковского. Писавший прежде только для взрослых, здесь он в 1915 году сочинил свою первую детскую сказку — «Крокодил». Здесь начались альманах «Чукоккала», некрасовские и чеховские штудии, работа над очерками о писателях-современниках…

«Памяти детства» — одна из лучших книг о любви во всей русской литературе», — убеждена писательница, биограф К. И. ЧуковскогоИрина Лукьянова. По ее словам, в этих воспоминаниях «хорошо видно, как книга врастает в детскую жизнь, чтение оказывается насущной необходимостью, а литература становится для детей тем, чем она всегда была для их отца, — воплощением лучшего, что есть в человеческом опыте». В ее послесловии очерчен также непростой путь этой книги к читателю: фрагменты ее печатались в СССР в 1972 году, затем публикацию прервали, а из сборника воспоминаний о Чуковском исключили даже все упоминания о Лидии Корнеевне (поддерживавшей в то время диссидентов). Книгу впервые удалось издать только за границей в 1983 году. Через шесть лет, в период гласности, она наконец полностью вышла и в России.

На фото в оформлении Лидия Чуковская.

Все книги подборки

06.10.2019 10:01, @Labirint.ru



⇧ Наверх