Андрей Мирошкин. Собиратели неведомого. Новые издания о людях русского искусства

В числе новинок лета и осени немало книг, рассказывающих о судьбах крупных российских писателей, ученых-гуманитариев, художников, коллекционеров искусства. Их биографии подчас приходилось реконструировать буквально по крупицам, опираясь на архивные материалы, письма, дневники и устные предания. Герои этих книг — действующие лица единого культурного пространства конца ХIХ — середины ХХ века.

Воспоминания Лившиц

Впервые отдельным изданием вышло наследие Екатерины Лившиц (1902 — 1987) — жены известного поэта и переводчика Бенедикта Лившица, мемуаристки, собеседницы многих выдающихся людей прошлого столетия. В заголовок книги вынесены слова, сказанные ею в конце 30-х годов в ответ на предложение следователя НКВД развестись с мужем, уже к тому времени расстрелянным. Отказавшись от «заманчивого» предложения чекиста, жена поэта сама через два года отправилась в лагерь.


Екатерина Константиновна не оставила цельной книги воспоминаний, но собранные ныне под одной обложкой мемуарные очерки и письма дают представление о ее жизненном пути, о стране и обществе. Судьба Екатерины Лившиц во многом характерна для российского ХХ века, ее очерки, письма и дневники — свидетельство нравственной стойкости человека, прошедшего через многие испытания своего времени.

Отец ее — дворянин родом из Петербурга, семья матери владела поместьем близ Винницы. Там будущая мемуаристка и родилась. Екатерина Скачкова-Гуриновская училась в Киеве на балерину в первые послереволюционные годы. С будущим мужем — в ту пору уже известным поэтом, одновременно близким к акмеистским и футуристическим кругам, — она познакомилась на одной из артистических вечеринок. Венчались они в той же киевской церкви, что и Ахматова и Гумилев одиннадцатью годами ранее. После переезда супругов в Петроград Лившиц стал заниматься в основном переводами французской поэзии и прозы, позже выпустил книгу воспоминаний «Полутораглазый стрелец». (В письмах Екатерины Константиновны 70-х — 80-х годов воссоздана хроника борьбы за переиздание этой работы.)

Друзьями Лившицев в 20 — 30-е годы были ленинградские литераторы и художники; у них в гостях бывали Константин Вагинов, Николай Клюев, Вениамин Каверин, грузинские поэты… Один из очерков Екатерины Лившиц посвящен памяти поэта и переводчика Валентина Стенича, проходившего потом по одному «делу» с ее мужем и также погибшему.

Группу ленинградских писателей в конце 30-х обвинили в создании «заговора против Сталина» с целью убийства вождя. Бенедикт Лившиц был расстрелян. Через два года арестовали и Екатерину Константиновну: в вину ей поставили контрреволюционные разговоры с другими женами «врагов народа». Пятилетний срок она отбывала на Северном Урале. Тем временем на фронте, под Сталинградом, погиб ее сын, которому даже не исполнилось 18-ти. После освобождения она жила в провинциальных городах и поселках, получила разрешение поселиться в Ленинграде только в 1954-м. Но там на постоянную работу бывшую политзаключенную долго не брали. Только через несколько лет она смогла устроиться в библиотеку научного института.

Усилиями вдовы и ее единомышленников в 60-е — 70-е годы были выпущены сборники грузинских и французских поэтов в переводах Бенедикта Лившица. Екатерина Константиновна приглашала в гости в свою маленькую квартиру друзей, уцелевших после войны и сталинских «чисток», переписывалась со знакомыми из Москвы и Тбилиси, выступала на вечерах памяти Бенедикта Лившица. «Сейчас умирать ну никак нельзя. Такие интересные новости, такие надежды. Так оживилась наша захолустная, провинциальная жизнь…», — писала вдова поэта в середине 80-х. На протяжении всей жизни она стоически, мудро переносила невзгоды. В письмах последних лет Екатерина Лившиц радуется возвращению в печать стихов Гумилева, делится впечатлениями о литературных новостях времен «перестройки» и о прочитанных ею новинках самиздата. Ее мемуарные очерки содержат много важных сведений о российской культурной жизни первой половины ХХ века и о знаковых фигурах отечественного искусства.

Филолог о дружбе с поэтами

О замечательных писателях и крупных исследователях литературы идет речь и в книге Эммы Герштейн «Вблизи поэтов». Филолог, специалист по творчеству Лермонтова, она в 20-е — 30-е годы годов вошла в близкий круг общения Осипа и Надежды Мандельштамов, Анны Ахматовой, Льва Гумилева, Николая Харджиева, Лидии Чуковской, Бориса Эйхенбаума. Занимаясь многие годы поэзией начала ХIХ века (и сделав ряд важных открытий в этой области), Эмма Григорьевна часто встречалась и беседовала с выдающимися поэтами ее поколения, была для них конфидентом и бескорыстной помощницей. Она не отрекалась от тех, кого в ту пору не печатали, сажали в тюрьму за стихи, подвергали шельмованию в прессе. Эмма Герштейн «обладала прекрасной памятью, сохранившей для нас те детали жизни ее друзей, которые иначе непременно забылись бы, а также недюжинным литературным талантом», отмечает в предисловии к сборнику ее воспоминаний литературовед Олег Лекманов. Как биограф Мандельштама и вдумчивый исследователь русской литературы начала ХХ века, он знает, сколь ценны эти свидетельства, записанные в 70-е — 90-е годы.

25-летняя Эмма Герштейн познакомилась с Мандельштамами в подмосковном санатории для научных работников. В то время она даже не читала еще мандельштамовских стихов. Но постепенно знакомство переросло в дружбу, она стала бывать в гостях у Осипа Эмильевича и Надежды Яковлевны. Это был период, когда Мандельштам «не хотел быть писателем, ненавидел письменный стол». Даже переводческого заработка он в ту пору лишился.

При этом поэт «очень плохо переносил одиночество» и постоянно нуждался в отзывчивом собеседнике. Эмма Герштейн не раз слышала его взволнованные речи-импровизации, неостановимые потоки мыслей. Мандельштам умел «заговорить» и очаровать даму-соседку — и получить от нее и ужин, и кухонный столик для своей необустроенной комнаты. Мог устроить скандал на пустом месте, часто жаловался на «давящий воздух», да и мелькавшие во дворе Дома Герцена писатели часто его раздражали. «Для него не было разницы между житейским и поэтическим. Никаких «высоких» и «низких» предметов. Все шло в один котел творческой переработки», рассказывает мемуаристка. От поэта исходила необыкновенная энергетика.

Множество интересных встреч происходило в писательском доме близ Пречистенки, где Мандельштамы получили квартиру в 1933-м. Здесь завязалась дружба Эммы Герштейн со Львом Гумилевым, часто бывавшим в Москве проездом по пути в археологические экспедиции. Здесь останавливалась Ахматова, и они с Мандельштам по-итальянски читали «Божественную комедию». Эмма Григорьевна, как «член семьи», стала одной из первых слушательниц мандельштамовского стихотворения о Сталине и с удивлением позже узнала, что автор читает этот опасный текст почти «направо и налево». Она посещала Мандельштамов в Воронеже, общалась с ними в канун его второго ареста.

Судьба рукописей Мандельштама, отданных им в середине 30-х годов филологу Сергею Рудакову (затем погибшему на фронте), стала темой очерка с почти детективным сюжетом. В нем Эмма Герштейн также дает оценку и портрету Рудакова, изображенному Надеждой Мандельштам в ее воспоминаниях. Вообще, полемика с книгами, написанными в 60-е — 70-е годы вдовой поэта, занимает довольно большое место в текстах Эммы Герштейн. Она стремилась восстановить справедливость, протестовала против небрежного обращения с фактами в мемуарах Надежды Яковлевны.

В книге Эммы Герштейн также много наблюдений и размышлений об атмосфере тридцатых, о последних годах мирного времени, о московских и ленинградских «типажах», об интеллигентах, пытающихся спрятаться от гнета идеологии в смежные профессии, в тихие «углы»… Многие из них были арестованы в конце 30-х или убиты на войне.

Писатели в эвакуации

Эмма Герштейн всю войну оставалась в Москве, работая в Литературном музее. Большинство же членов Союза писателей в первые месяцы Великой Отечественной эвакуировались в безопасные города страны. Главные писательские колонии образовались в Ташкенте и Чистополе. Книга литературоведа Натальи Громовой «Ноев ковчег писателей» приоткрывает неизвестные эпизоды жизни прозаиков, поэтов и драматургов в эвакуации. Здесь, как и на войне, были свои удивительные истории и свои трагедии. Автор воссоздает картину тех дней, опираясь на дневники, письма, устные рассказы писателей и членов их семей.

У каждого из них был свой драматичный маршрут. Кто-то работал во фронтовых газетах. Кто-то остался в блокадном Ленинграде и писал об осажденном городе. Некоторые ушли в армию, в ополчение. Немало писателей погибло на фронте… В августе 1941-го началась организованная эвакуация тружеников пера из Москвы и Ленинграда.

Каждый дом, где расселяли писателей, был схож с ковчегом. Война перетряхнула всю страну, и писательский цех не стал исключением. Снявшись с насиженных гнезд, люди отправились в неизвестность. «Часто было так, что советские литераторы оказывались на войне и в эвакуации лицом к лицу со страной, которую не знали, или стали забывать, какая она на самом деле… Многие испытали шок, кто-то изменился, кто-то стал писать после войны совсем по-другому», замечает Наталья Громова. Эвакуация подчас примиряла некоторых прежних литературных недругов, а порой обостряла былые противоречия. В ком-то в эти дни проявились благородство и бескорыстие, в ком-то — трусость и шкурничество. Иные нашли в эти трагические дни свою любовь.

Жившая в Ташкенте Ахматова царственно принимала дары почитателей своего таланта и отказывалась от предложений переселиться в привилегированный дом. Борис Пастернак завершал перевод «Ромео и Джульетты» и ходил на берег Волги разгружать баржи с дровами. Поэт и джазмен Валентин Парнах нес дежурство у входа чистопольскую столовую.

Жили тесно и скудно, но без ссор. Ждали вестей с фронтов, писем от родных и друзей, разбросанных по стране, пересказывали слухи — то о «падении Москвы», то о якобы готовящейся англо-американской оккупации Средней Азии. Волновались за судьбу домашних архивов и оставленных квартир. Осваивали новые профессии. Каждый выживал, как умел… Писатели всех национальностей и специализаций стремились запечатлеть трудное время в поэмах, пьесах, повестях. Могли, при необходимости, написать и агитку, и сценарий оборонного фильма.

В книге воссоздано много бытовых примет тогдашней писательской жизни. В Ташкенте почти не было автомобилей, трамваи ходили крайне редко, грузы перевозились на ишаках и верблюдах. Лишь Алексей Толстой имел личный транспорт — старенький фаэтон. Наталья Громова часто цитирует дневники сына Цветаевой, оставившего важные свидетельства о горестях и надеждах эвакуированных. Георгий Эфрон позже погиб на фронте, как и некоторые другие дети известных писателей — Всеволод Багрицкий, Владимир Антокольский…

Писатели полагали, что после страшной войны произойдут большие перемены в духовной жизни страны, появится «новая мера вещей» и писать станет легче, свободнее. Об этом говорили многие эвакуированные. Но власть боялась раскрепощения интеллигенции. И в послевоенные годы репрессии возобновились с ожесточением. Однако опыт эвакуации, резюмирует Наталья Громова, не прошел бесследно. События тех лет воссозданы в произведениях послевоенного периода. И «остались два города, где в пространстве навсегда отпечатался след присутствия талантливых людей: поэтов, художников, писателей», — Ташкент и Чистополь.

Московские коллекционеры

Следующая книга переносит читателя на полвека назад, в Москву конца ХIХ — начала ХХ века. В городе (как и в целом в России тех времен) — настоящий бум меценатства и коллекционирования. Крупные промышленники и банкиры финансируют театры, учреждают художественные школы, издают журналы по искусству, собирают картины современных художников. Искусствовед Наталия Семенова обратила внимание читателей на трех выдающихся энтузиастов — Сергея Щукина, Ивана Морозова и Ильи Остроухова. Очерки о них составили книгу «Московские коллекционеры». В биографиях героев автора особенно интересуют истоки их увлечения и особенности собирательской страсти.

Приобретенные некогда Щукиным, Морозовым и Остроуховым картины и скульптуры экспонируются ныне в российских музеях, они хорошо знакомы поклонникам искусства и исследователям. Но имена самих коллекционеров вспоминать долгое время — целых семь десятилетий — было не принято. Особенно строгий запрет держался в отношении «акул русского капитализма» Щукина и Морозова. Их часто упоминают вместе, и не спроста. Независимо друг от друга, эти текстильные магнаты на рубеже ХIХ и ХХ столетий начали покупать живопись импрессионистов, практически не известных тогда в России. Их родственники и деловые партнеры считали такое хобби странной причудой. Миллионеры-собиратели, словно соревнуясь с друг с другом, скупили почти все шедевры модных французских мастеров 1890 — 1910 годов, и только начавшаяся мировая война помешала им пополнять коллекции.

При сходстве художественных вкусов, это были все-таки очень непохожие люди. Морозов был осторожный и обстоятельный, Щукин — азартный и дерзкий. Первый был равнодушен к кубизму, второй активно приобретал ранние работы Пикассо. Морозов выжидал, долго «подкарауливал» нужную ему картину, а когда она появлялась — платил, не торгуясь. Щукин, по словам Натальи Семеновой, «влюблялся, заболевал художником», а затем легко выбрасывал его «из сердца вон». В свою галерею на Знаменке он, как истинный просветитель, пускал всех желающих; Морозов же держал свой частный музей на замке. Они порой чуть ли не сталкивались в парижских галереях, приобретали одних и тех же художников, но это было мирное соперничество.

Судьба двух коллекций оказалась схожей после революции. Картины национализировали, особняки отобрали. Хозяева в 1918 году сочли за лучшее покинуть разбушевавшуюся Россию. Денег в европейских банках им хватило для безбедной жизни за границей. Но расставание с любимыми картинами стало для коллекционеров страшным ударом — сильнее, чем потеря особняков и фабрик. Морозов умер в Чехословакии в 1921-м, Щукин во Франции в 1936 году. А их коллекции, сперва объединенные в Музей нового западного искусства, были после войны разделены между ГМИИ имени А. С. Пушкина, Эрмитажем и несколькими региональными музеями. «Щукинская» и «морозовская» коллекции перемешались, о происхождении картин музейные экскурсоводы молчали. Лишь с конца 80-х стали вспоминать собирателей, открывших для России новую школу искусства.

Илья Остроухов, современник Щукина и Морозова, был «из другого теста». Он не коммерсант, а художник и музейный деятель. Многообразие его способностей и увлечений поражали современников. В 1880-е годы он был одним из ведущих пейзажистов России, участвовал в Передвижных выставках. Долго служил в Третьяковской галерее, стал признанным экспертом по современной русской живописи. Параллельно собирал собственную коллекцию картин и графики. Вдобавок по утрам он ходил на службу в контору «чайного короля» Петра Боткина (своего тестя), состоял членом совета директоров сахарного завода…

Человек он был увлекающийся, «вечно горел страстями», по слову современника. И в то же время часто бывал несносным, капризным, взбалмошным. Единолично, по-диктаторски, решал вопросы закупки новых картин для галереи в Лаврушинском после смерти Павла Третьякова. Пользовался поддержкой лучших художников и искусствоведов…

В отличие от Щукина и Морозова, Остроухов не покинул Россию после 1917-го, остался жить в своем особняке в Трубниковском переулке, полученном когда-то как приданое богатой невесты. Новая власть оставила ему лишь две комнатки и дала крошечную пенсию. Но он не жаловался, даже по-своему был рад, что у него появилась возможность вернуться за мольберт. Ведь в период активной общественной работы Остроухов почти забросил живопись.

Онтология Василия Кандидиского

Новое искусство в ту пору переворачивало жизнь не только успешных коммерсантов. Когда в 1896 году в Москву на выставку впервые привезли работы импрессионистов, среди ее посетителей оказался и 29-летний юрист, выпускник Московского университета Василий Кандинский. Французские художники буквально перевернули сознание молодого человека из состоятельной просвещенной семьи. К изумлению родных и знакомых, он вскоре оставил многообещающую карьеру правоведа и устремился в неведомое — в мир современной живописи. В этой сфере ему было суждено найти новый путь и обрести всемирную известность. О жизни художника рассказал искусствовед Александр Якимович, автор ряда значительных работ о русской и зарубежной живописи разных эпох. Его книга «Кандинский» невелика по объему, но содержит, помимо необходимых биографических сведений, много важных размышлений о природе и истоках творчества художника, о его эпохе, круге общения, мировоззрении. Кандинский, по словам исследователя, искал путь от идеологии к онтологии, стремился уйти от «поддельной», «скомпрометированной» реальности к искусству нового измерения.

В будущем году исполнится 110 лет со времени рождения абстракционизма: свою первую работу в этой манере Кандинский создал в Баварии, где поселился на рубеже веков. Юг Германии стал его вторым домом и родиной нового направления в живописи. Якимович много рассказывает о художественной и интеллектуальной жизни Мюнхена в 1890-е — 1910-е годы, о музеях, о природе и людях этих мест. Кандинский дважды приезжал в Германию, чтобы поселиться в ней надолго (в середине 1890-х и, после 5-летнего перерыва, в начале 1920-х), любил эту страну, но без раздумий ее покинул, когда к власти пришли нацисты.

Для автора книги Кандинский — не просто новатор в изобразительном искусстве, но фигура огромного духовного масштаба, мыслитель и теоретик культуры. До сих пор точно неизвестно, что (наряду с картинами Клода Моне) стало решающим толчком, вырвавшим его из мира юриспруденции. Возможно, не обошлось без влияния книг Ницше или искусства северных народов, с которым Кандинский познакомился в этнографической экспедиции. Он начал заниматься живописью в том возрасте, когда многие уже становились мэтрами. Однако с выбранного пути художник не свернул, трудился упорно, впитывая все новое. Учился в Мюнхене, посещал музеи Вены и Парижа, позже сам давал частные уроки живописи. Свой собственный путь в искусстве Кандинский нашел далеко не сразу: его абстрактные полотна, столь знаменитые сегодня, начали появляться только в 1910-е годы. В ту пору, отмечает биограф, он работал «в каком-то постоянном экстазе», писал «самозабвенно, восторженно, в состоянии потрясения». И этот творческий огонь он сохранил до последних дней жизни.

Все книги подборки

11.09.2019 10:01, @Labirint.ru



⇧ Наверх