Журнальный препринт. «Охота художника в юности» Валерия Бочкова

Писатель и художникВалерий Бочков— новое яркое имя в русской беллетристике, лауреат «Русской премии». Журнал «Октябрь» в№ 2 за 2017 годпредставляет его новый остросюжетный роман, герою которого предстоит сложный путь из элитной высотки брежневской Москвы в современные лофты Нью-Йорка, из мальчика-идеалиста в героического мстителя, из подмастерьев в большие художники.
«Охота художника в юности» предлагает опытным путем выяснить, как связаны великие сюжеты искусства с советской обыденностью и почему переживание красоты так близко к памятованию о смерти. Публикуем отрывок из романа.

— Лариса, — прошептал я, словно пробуя имя на вкус.
Не знаю, молилась она или просто стояла у иконы какого-то малоизвестного святого. Отчаянная желтизна ее сапог казалась кощунственной. На стене рядом темнела старая фреска, я узнал сюжет, один из бесспорных хитов Нового Завета: «Усекновение главы Иоанна Крестителя».

Саломея, юное существо, едва достигшее половой зрелости, в награду за свой танец просит в подарок голову пророка. Буквально — отрубить и принести на блюде. На фреске художник добавил ей лет десять — широкоплечая и сисястая, она напоминала бойкую ассистентку балаганного факира. Ухватив не очень умело нарисованными руками поднос, она показывала нам свой приз — отрубленную голову. Пророк, лохматый и бородатый, как хиппи, продолжал смотреть на мир большими черными глазами. Его голова плавала в алой лужице, красный пунктир изображал капающую с подноса кровь.

Иоанн, родственник Христа и его идейный предтеча, глубокий философ и яркий оратор, был убит по капризу девчонки. Казалось бы, божья кара неизбежна, уж такой грех точно будет наказан. Ничуть не бывало. И более того, в пятнадцать лет Саломея выходит замуж за своего дядю, а после его смерти — за кузена по имени Аристобул Халкидский. Это удачный брак, поскольку муж успешно работает царем Сирии и Армении. Царица Саломея живет долго и счастливо и в семьдесят три года умирает в кругу любящей семьи. Воистину, неисповедимы пути Господни.

Я тихо подошел к Ларисе. Мне вдруг взбрело в голову, что она плачет. Глядя в затылок, нарисовал в воображении ее лицо — слегка скуластое, с едва уловимой татарщинкой. Добавил мягкие тени: свет падает сверху справа, левая часть головы уходит в полутень, фон за ней должен быть светлей: это закруглит голову и даст воздуха рисунку; рефлексом добавил объем, блики в глазах. Никак не мог вспомнить ее уши.

Рисуя, я выпадаю из жизни. Даже рисуя не на бумаге, а в воображении. Банальная фраза «время остановилось» объясняет мое состояние лучше всего. Когда Лариса обернулась, я не мог точно сказать, сколько времени простоял за ее спиной — пять минут или час.
Она не плакала. Посмотрела на меня без удивления.

— Тебе что-то нужно? — Вопрос прозвучал вполне доброжелательно, я даже растерялся.
— Ухо… — проговорил я. — Покажи мне ухо. Пожалуйста.

И снова она не удивилась, отвела рукой прядь волос, чуть наклонила голову. Ухо оказалось безупречной формы, чистый Бартоломео Венето.

— Спасибо… — пробормотал я. — Очень хорошее ухо…

Она кивнула, спросила:
— Показать что-нибудь еще?
— Нет. Остальное я помню… — ляпнул я, краснея. — Не в том смысле…

Она приложила палец к губам, строго поглядела наверх, в подкупольный сумрак.
— Ты молилась? — прошептал я первое, что пришло в голову.
— А что, разве Бог есть? — так же тихо спросила она.
— Половина произведений искусства посвящены ему… так или иначе, — ответил я.— Когда прилетят инопланетяне и будут производить раскопки нашей цивилизации, у них наверняка будет достаточно доказательств Его существования.
— Инопланетяне? Зеленые, из тарелки?.. — Она усмехнулась. — Об этом только мечтать можно. Что кто-то прилетит и наведет тут порядок. На людей надежды нет.
— Понятно. И в Бога ты, значит, не веришь.
— А ты?
— Не знаю. Хотелось бы… Мне бабка всю религиозность отбила, таскала по церквям чуть не с пеленок.

Лариса улыбнулась:
— Мне казалось, должно быть наоборот. Ну, если с детства, вроде как должен выработаться рефлекс.
— Ага, выработался, — кивнул я. — Рвотный.

На улице прогрохотал трамвай, звонко и весело, как ящик с железным хламом. Эхо прозвенело и растаяло под куполом.
— Не богохульствуй! — Лариса распахнула куртку, выставив круглую грудь с твердыми сосками, проступающими сквозь тонкий хлопок белой майки. — Ну и духота… А что ты тогда тут, в церкви… — В ее глазах мелькнула догадка, она осеклась. Молча оглядела меня, словно оценивая еще раз.
— Ты не подумай, — торопливо начал я, — что я псих какой-то, выслеживаю женщин тайком по церквям…

Круглая старушка в тугом платке неслышно подкатилась к нам и что-то зло зашипела, дергая меня за рукав. Я замолчал, старушка выждала с полминуты. Отошла, пару раз грозно обернувшись. Лариса продолжала внимательно смотреть мне в лицо, с грустью, сожалением — так смотрят на разбитую чашку: только что была как новая — и на тебе.
— Послушай, — быстрым шепотом начал я. — В жизни бывают моменты…
— Что ты знаешь про жизнь? — шепотом перебила она. — Тебе сколько лет?
— Двадцать один.
— Больше восемнадцати не дашь…
— Восемнадцати? Я на четвертом курсе…
— Да черт с ним, с твоим курсом!

Она вдруг замолчала, потом, приблизив лицо, медленно произнесла:
— Мы поступим вот как: я сейчас повернусь и уйду, а ты останешься. Не пойдешь за мной. Ясно?

Я кивнул.
— И не думай обо мне. Забудь, точно меня не существует…
— Мне тебя до конца семестра рисовать, — невесело усмехнулся я. — Шестьдесят с лишним часов.
— Вот и рисуй. — Она коснулась пальцами моей щеки. — Я модель. Обнаженная натура.

27.02.2017 12:11, @Labirint.ru



⇧ Наверх