«Мы знали, что есть еще горы и небо». Интервью с Еленой Минкиной-Тайчер


Автор романов «Эффект Ребиндера» и «Там, где течет молоко и мед», обладатель приза читательских симпатий премии «НОС» и участник многочисленных премиальных списков Елена-Минкина Тайчер — о жизни, медицине и эмиграции.
— Елена Михайловна, читателям всегда интересно, как и чем живет автор понравившейся книги, что он за человек. Расскажите, пожалуйста, о своей жизни — в первую очередь о каких-то знаковых событиях, которые повлияли на ваше творчество.
— Мне кажется, моя биография ничего не привносит в мою литературу. Волею судеб, я жила всегда очень правильно и заурядно: училась в обычной советской школе на окраине Москвы, сразу после школы поступила в медицинский институт, на третьем курсе вышла замуж, родила детей, стала работать в больнице. Как у Цветаевой:
«Белье на речке полощу,Два цветика своих ращу.
Ударит колокол — крещусь,Посадят голодом — пощусь…»
Сколько себя помню, я всегда выполняла все, что от меня хотела моя семья и окружающие люди. И часто это полностью шло вразрез с тем, что мне хотелось делать и что мне было интересно самой. То ли очень строгое воспитание, то ли слишком послушный характер. Мне долго не удавалось прийти к тому, что было интересно самой, поэтому я не знаю, важна ли здесь биография.
— А к какому именно жизненному интересу вы долго не могли прийти? Сейчас вы работаете врачом, скорее всего, вам интересна эта профессия — и занялись вы ей, кажется, довольно давно.
— Скажем так, мне вообще интересней всего смотреть на мир, ничего не делать, лодырничать, бродить, гулять, слушать случайные разговоры, никуда не торопиться, представляете, да? При этом я с 20 лет мама, я доктор с большим стажем, много лет работала в кардиологическом отделении — такое вот смешное сочетание получилось.
— А в медицинский вы почему пошли?
— В медицинский я пошла, потому что моя мама врач, и она мне сказала: если не знаешь, куда идти, надо идти в медицинский. В юности человек занят самоопределением, и он не любит, когда ему что-то навязывают со стороны. Когда мне было 15 лет, я победила на олимпиаде по истории, и нас привезли в Университет на экскурсию. Привезли и сказали: поскольку вы победители, можете на приоритетных началах, вне конкурса, поступать на исторический факультет МГУ. Но дома меня день и ночь пилили: никакой истории, никакой литературы, вообще ничего подобного — становиться нужно или доктором, или учителем, или, в крайнем случае, инженером. И вот прямо сейчас, на факультете истории искусств, нам рассказывают, как здесь интересно учиться, а в голове у меня наставления родителей. Поэтому я подняла руку и спросила: «Скажите, если я поступлю, то кем могу стать после окончания университета?».
— В основном мы выпускаем экскурсоводов. И если человек учится очень хорошо, то может попасть в Третьяковскую галерею или Пушкинский музей!
«Да-а, — подумала я — а если плохо, то в краеведческий музей локомотивного завода?» Нужно сказать, что в детстве я страшно не любила экскурсоводов. Мало нами руководили родители и учителя, так еще и на экскурсиях идет человек и хорошо поставленным голосом говорит: «Посмотрите направо».
И тогда я приехала домой и сказала маме: «Мам, куда ты скажешь, туда я и пойду». Мама подпрыгнула и отрезала: «Ты идешь в медицинский, что за вопрос». И тогда я села и прочла от корки до корки «Вилли» — такой огромный, как дом, учебник биологии. И в силу того, что я вообще хорошо учусь и легко запоминаю все подряд, получила пятерку по профилирующему предмету — биологии.
— А вас не пугала ответственность, которая лежит на враче?
— Вы знаете, мне было слишком мало лет, и я еще плохо понимала, за что взялась. И первые годы учебы я каждый день мечтала бросить медицинский. Особенно когда проходили теоретические дисциплины — анатомия, гистология… Я считала каждый день — потому что знала, что в Литинститут после школы не принимают, только людей с двухгодичным стажем, и нужно было где-то провести эти два года, чтобы не ругаться бесконечно с родителями.
Но когда у нас начались клинические дисциплины, я вдруг поняла, что врачевание — нужное реальное дело. Сострадание свойственно многим людям, и мне тоже. А если можно не только сострадать, но и помочь, появляется ощущение правильно прожитой жизни. Так что в результате я не бросила институт и стала врачом. Не знаю, какой я писатель, но врач — очень грамотный, с большим стажем и научной степенью.
— То есть вы смирились с выбором врачебной профессии, когда столкнулись с живыми людьми, которым требуется ваша помощь?
— Можно сказать и так. Я не люблю красивых фраз, но давно поняла, что буквально каждому человеку нужны любовь и сочувствие. Даже если человек ипохондрик, и ему только мерещатся разные болезни, — он пришел к врачу, значит, страдает. И прекрасно, если ты можешь ему помочь. А со временем к желанию помочь присоединилось достаточно много знаний, поскольку, приехав в Израиль, пришлось повторно выучить всю медицину на более современном уровне. Конечно, лучше не вспоминать ужас экзаменов на чужом языке, зато появилась возможность работать грамотно и уверенно. И на этом этапе мы встретились, наконец, с медициной и полюбили друг друга.
— До эмиграции вы жили и работали в Москве?
— Да. И еще до эмиграции я совершила побег за свободой. Только не смейтесь — это был побег в кардиореанимацию.
Я уже закончила институт, начала работать в больнице, но продолжала мечтать о вожделенном свободном времени. Да, все о том же — не спешить, бездумно бродить по улицам, глазеть по сторонам… Я нашла выход в кардиореанимации, потому что там был особый режим — сутки работаешь, трое отдыхаешь, то есть принадлежишь себе. Звучит совсем по-дурацки, но мне еще в институте нравилась кардиология, наше сердце очень логично и непросто устроено. Плюс у меня было три свободных дня!
— А когда вы уехали из России?
— Мы уехали в январе 1991 года. Предполагали немного раньше, но у нас где-то застряли документы.
— Это было связано с какими-то критическими изменениями жизни вокруг?
— Решение эмигрировать — слишком сложная тема, в двух словах ответить. Но у меня есть глубокое убеждение, что все сделано правильно.
Это был очень страшный этап. То есть многие и раньше понимали, что жизнь, в рамках которой мы вынуждены находиться, достаточно унизительна и несовершенна. Но она хотя бы внешне была лакирована — посмотрите хронику советских лет, там же сплошные комбайнеры, урожаи, прекрасные поликлиники и детсады, счастливые дети в панамках. Нам внушали, что ничего плохого в СССР в принципе не может произойти. И вдруг стали обнародовать правду — ужасные факты об авариях, халатности, несоблюдении санитарных норм. Не говоря о недавней Чернобыльской катастрофе. Я день и ночь жила в ужасе за детей. Больше всего меня добил один быстро замятый эпизод. Начался он с банальной вещи — утечки газа в трубопроводе, в районе междугородних железнодорожных путей. Понимаете, падает давление газа в трубах — что надо сделать с точки зрения советского работника? Не встать, конечно, и не проверить причину, а поддать напор. Не помогает? Еще поддать. Утечка продолжалась, газ висел в воздухе — а тем временем навстречу друг другу шли два поезда, в лагерь «Артек» и обратно. И хватило одной искры, чтобы взорвались и сгорели два поезда детей! И тогда я окончательно сломалась. Я поняла, что в этой системе ничем не смогу прикрыть своих детей.
В то время как раз вышел фильм «Ностальгия» Тарковского — сложный фильм, его не все смотрели и не все помнят в деталях. Там в частности показан один старик-итальянец, который сошел с ума от осознания неминуемой катастрофы и страха за свою семью. Он запирает детей в доме, в отчаянии выходит на площадь, обливает себя бензином и поджигает — и вы знаете, я очень хорошо его понимаю. У меня было такое же чувство. Мне хотелось всех закрыть собой. Я обязана была увезти и спасти своих детей.
И кроме всего прочего, мы просто устали плохо жить. Все вокруг рушилось и ломалось, пропали продукты, появились карточки. У нашей маленькой дочки не росли зубы и все время болел живот. Я совсем не ожидала, что жизнь в эмиграции даст мне лично новые возможности и окажется шансом прожить еще одну жизнь. Женщина в 35 лет в России до сих пор считается немолодой, а уж тогда казалось, что все прекрасное позади, осталось только исполнить родительский долг и вывезти детей.
Нет, некая доля авантюризма тоже присутствовала, что говорить! У мудреца Жванецкого в одной из миниатюр есть фраза: «Так мы уже жили. Давайте попробуем как-нибудь еще». И я подумала — почему бы не попробовать?
Вот так мы поднялись и уехали. И впереди нас ждала еще целая жизнь! Мы научились новому языку, ощутили вкус и ответственность свободного выбора, увидели мир, начали путешествовать, вырастили самостоятельных и очень успешных детей. Но, главное, в жизни моей случились сразу две взаимных любви — медицина и литература.
 

— Вы сразу в Израиль уехали?
 
— Да.
— Как прошло ваше первое знакомство со страной?
— К счастью, в 89 году, за два года до нашего отъезда, у нас перебрались в Израиль близкие друзья. Пожили там немного — и пригласили нас в гости.
А мы не выезжали практически никуда. До 88 года границы были закрыты, и мы не ездили ни в Болгарию, ни в Чехословакию. А тут вдруг попасть в совершенно другой мир. Как мы могли отказаться? И мы поехали в гости в Израиль.
В то время Израиль, которому не хватало грамотного европейского населения, осознал, что Россия открыла границы. Сразу была организована бесплатная программа экскурсий по стране, где потенциальным репатриантам показывали самые лучшие архитектурные памятники, научные институты, университеты и больницы. Мы вернулись в таком потрясении, что удивили всех друзей и знакомых. И еще у меня появилось чувство, что я должна вернуться туда, в пустыню. Это не та пустыня Крамского, которую мы представляем себе. Не унылые желтые пески, а праздничное полотно белых гор, которые перетекают одна в другую — как будто они сахаром залиты. И ярко-синее небо. Космический пейзаж!
Я вернулась в Москву и подумала, что хотела бы уехать обратно, к белой пустыне и синему небу. Это не было зрелым решением, чистый восторг — и все. А потом нахлынули все перечисленные перемены в стране, решение эмигрировать, но я уже не представляла иного места кроме Израиля. И я в любом случае очень благодарна этой потемкинской программе. Она дала нам возможность выжить. Когда уезжаешь в новую страну, ты начинаешь с нуля, словно попадаешь в подвал. И видишь перед собой только грязную землю, окурки и нечищеные ботинки. Но мы знали, что есть еще горы и небо.
— То есть поначалу вам было тяжело?
Эмиграция — вообще очень трудно, иногда ее даже сравнивают со смертью. Страшная ломка и в психологическом, и в социальном плане. Самым ужасным испытанием для меня стала потеря языка. До сих пор не могу смириться. И до сих пор сержусь на Россию — почему она не умеет беречь своих граждан и вынуждает многих уехать. Для меня это огорчение на всю жизнь.
— В Израиле у вас нет постоянной русскоязычной среды, в которую можно было бы время от времени окунаться?
— Наоборот, у нас есть и хорошие друзья, и подобие литературного салона. Это все не так страшно, это интересно. Но в каждодневной жизни и на работе нужно, конечно, говорить на иврите. У многих людей сложилась иллюзия, что в Израиле очень много русскоязычной публики, и можно приехать и спокойно жить, не перетруждаясь освоением чужого языка. В результате у них получается добровольное очень убогое гетто.
Беседовала Алена Георгиева.
 
Скоро в издательстве «Время» выйдет третья книга Елены Минкиной-Тайчер. Название еще неизвестно, но мы обязательно расскажем о ней в своих новостях. Оставайтесь с нами и шагайте в ногу со «Временем»!
11.11.2016 15:11, @Labirint.ru



⇧ Наверх