Лев Беринский. Писатель мизантропического склада. К выходу новой книги Исаака Башевиса Зингера

Книга под названием «Кукареку» и в таком составе никогда автором, Нобелевским лауреатом Исааком Башевисом Зингером, не выпускалась.

Составляя ее, я выбирал мало или совсем неизвестные русскому читателю рассказы, в оригинале опубликованные большей частью в издании Еврейского Иерусалимского университета «Дер шпигл», в израильском журнале «Ди голдэнэ кейт» и в нью-йоркской газете «Форвертс». Переводы печатались в таких периодических изданиях, как тель-авивский журнал «Зеркало», израильский еженедельник «Конец недели», московский «Вестник еврейской советской культуры», «Литературное обозрение», а ранее всего в журнале «Иностранная литература» в 1989 году, № 4 — что явилось первой в СССР публикацией короткой прозы этого автора на русском языке.

1-18222-1509091222-7888.jpg

В послесловии к публикации («Вознесение над стерней») я тогда писал: «Будучи писателем щедринского, или, как раньше говорили, мизантропического склада, Зингер не полирует и не героизирует своих персонажей. Свой взгляд на человека и на его судьбу он не находит нужным менять, когда речь заходит о сородичах его — о евреях».

Можно сказать, что о евреях Башевис (в идишском литературоведении нередко пользуются одним этим именем, имея в виду писателя И. Б. Зингера) и пишет-то не «по умыслу», хотя и «зазнамо» — не из идеологической какой или мировоззренческой заданности, но — в унисон с языком, в объеме которого он своеволен как рыба в воде, и в ментальном пространстве типажей и реальных прообразов, быт, устремления и психологию которых он знает в наибольшей мере. Знает обширно и глубоко. Среди них вырос — в смысле самом дословном, так как их повседневно видел и слышал у себя дома, куда те являлись с бедами своими и тяжбами к его отцу, раввину и религиозному судье.

Исаак Башевис Зингер Раввином был и дед писателя, этой семейной традиции остался верен и младший брат Моисей; к этой деятельности готовился и юный Ичелэ-Ицхок-Исаак, который много десятилетий спустя заметит:
1-14250-1467967919-7359.jpgЕсли я не стал раввином, то это не помешало мне верить в Бога. Я не верю, что Вселенная — случайное образование, некий химический или физический прецедент.

Рассказы Исаака Башевиса Зингера уходят своими сюжетами, как корнями, глубоко в народную почву, в национальное сознание. Тем сложнее процесс вхождения его прозы в сознание иноязычного народа, в новую для него литературу.

«Изолированность культур», вопреки Шпенглеру, явление во многом преодолимое, но не в этом ли — рассуждая от обратного — причина того, что с легкостью неописуемой перекочевывают из одной словесности в другую фантастика, например, или детективы, чей природный состав не содержит сугубо национальных тканей, либо — самые поверхностные слои ее, волоконца?

Малая проза Зингера насквозь пронизана — нет, она сама и есть такой тканевый срез, правда, лишь с одного локального, географически-временного участка народного сознания, а именно: хасидизма, особо расцветшего в местечках польского, с округой, региона. Не внедряясь в исторический и религиозный аспект явления, укажем, что означенный хасидизм был для его носителей не просто мировоззренческой системой или, скажем, показателем принадлежности к той или иной социальной прослойке — это был способ самочувствования человека в природе и времени, в ежедневном быту, это было будничней, чем философствование, и укорененней, чем европейский модус вивенди где-нибудь в стране северной или стране южной.


Под прессом реальности, вытеснявшей, как воду под грузом, евреев из общенормального мира условий и отношений, хасид выплескивал свое бытие в иные, не всегда материальные измерения, тем более что древняя традиционная мистика предлагала готовые емкости и формы для заполнения их экзальтированным его, отчаявшимся сознанием: вознесение (Енох, Ной, Илия); космическое общение (ангелы, серафы, небесные посланцы других пород); чудодейство (апокрифы и каббала); бесчисленное множество сатанинствующей «мэлухэ-хавулэ», — целой иерархии нечисти от Самаила-Люцифера до ничтожейшего бесенка-лапитута. И в той же мере серьезности и достоверности, в какой подобное мироздание представало глазам хасида, этого «зачарованного странника», — Зингер представляет сей странный мир нам, современным людям, при этом не отстраняясь от него как автор, не прибегая к старому и широко применявшемуся в таких художественных ситуациях способу самоотчуждения (почему-то сочтенному находкой нашего века — эффект Selbstverfremdung у Брехта). И понятно, что самой естественной формой для наиболее полного вхождения в контур персонажа, в его размеры и жесты является монолог. Монолог как емкость для повышенно-эмоционального, «вытесненного» сознания дал форму величайшим произведениям во многих литературах; в русской литературе это, укажем наугад, гоголевские «Записки сумасшедшего» и «Очарованный странник» Лескова.

В интервью по случаю присуждения ему Нобелевской премии Зингер внятно высказывается и по поводу «странности» мира его прозы. Интервьюер замечает: «Ваши книги населены демонами и вурдалаками, подстерегающими человека, и никто, кроме вас самого, не понимает, что они говорят. Более сорока лет вы пишете — и это в Соединенных Штатах! — на языке идиш и к тому же о мире, которого сегодня больше нет». «Но этот мир, — отвечает писатель, — всегда жив для меня. Мои персонажи — не святые. Я их не восславляю. Да и вообще, святые не могут быть героями прозы. (…) В своих книгах я пользуюсь еврейским фольклором с его фантастическими персонажами. Я верю, что мы окружены невидимыми силами, непознанными нами. Верю, что в XX веке люди так насытятся технологией, что внимательно всмотрятся внутрь себя и обнаружат там подлинные чудеса».

27.10.2017 14:11, @Labirint.ru



⇧ Наверх